— Именно.

Мисс Блэкторн сказала:

— Они ужасно рады познакомиться с вами, Алида. Я предупредила их, чтобы вели себя как можно лучше, но не удивляйтесь, если они немного поскачут по комнате.

Заглянув за неё, я увидела три лица, теснившиеся у окна классной комнаты. В тот миг, когда дети поняли, что замечены, они, казалось, не просто отпрянули от стекла, а прямо-таки отлетели от него.

Когда учительница повела нас внутрь, я нервничала и остро чувствовала себя неловко перед этим маленьким, но важным классом учеников. Уже много лет выставление на всеобщее обозрение не действовало на меня подобным образом. Капитан и те разинувшие рты ротозеи не сумели высушить во мне чувство стыдливости. Я по-прежнему сторонилась всего неделикатного и не выносила, когда на меня смотрят слишком жадно. В Музее диковин и в подпольных барах я сопротивлялась искушению стать такой же дерзкой и развращённой, как публика, тем, что выработала в себе сильную сдержанность: держалась особняком от окружающего, не давала чувствам выходить наружу, отказывалась общаться. Я уходила в свои романы, которые были для меня реальнее того дешёвого мирка, в котором я на самом деле существовала. Теперь же мне казалось странным, что, когда мои новые опекуны даровали мне респектабельность, я почувствовала себя менее уверенно, чем в роли уродца с ярмарочной сцены, — по крайней мере на раннем этапе своей новой жизни. Когда у тебя есть надежда, всё становится куда важнее и значительнее, чем когда её нет.

Классная комната была просторной: вдоль одной стены тянулся ряд шкафов, где, несомненно, хранились учебные материалы, была большая классная доска и пробковый стенд, на котором для всеобщего восхищения висели рисунки и стихи учеников. Три парты стояли в ряд бок о бок, и дети уже сидели за ними, лицом к более крупному учительскому столу, с выражением, всем своим видом отрицавшим тот факт, что мгновение назад они торчали у окна.

Каждому из них поручили сочинить особое приветствие в стихах. Поскольку Изадора была старшей, двенадцатилетняя девочка начала первой. Хорошенькая, похожая на мать, она была светло-льняной блондинкой — волосы у неё были даже светлее моих, — а глаза прелестные, с переливами, не совсем голубые и не совсем зелёные. Она встала и сказала:

— Дорогая Алида, добро пожаловать в наш «Брэм». Пусть тебе здесь будет так же счастливо, как всем. И просьба у меня всего одна, без пустяка: Всегда мне оставляй последний кусочек пирога.

Очевидно, дети сочиняли свои приветствия по отдельности и до этой минуты не делились ими друг с другом, потому что Гертруда и Гарри захихикали и захлопали, выражая одобрение.

Когда Изадора села, Гертруда поднялась на ноги. Как она сама дала ясно понять за ужином тем вечером, ей было не просто десять лет, а десять с половиной. Волосы у Гертруды были такие же льняные, а глаза — настолько синие, что казались подсвеченными изнутри. Хотя и она тоже походила на мать, черты лица у неё были эльфийские, тогда как у Лоретты — классические, как у богини из греческой мифологии. Всю жизнь Гертруду чаще называли бы «миленькой» и «прелестной», чем красивой, хотя привлекательности у неё было ничуть не меньше, чем у сестры. Впрочем, когда тебя считают милой и очаровательной, это нередко действует сильнее, чем великая красота, которая порой способна даже отпугнуть. Гертруда читала своё приветствие с карточки, которую держала обеими руками. И именно тогда, когда она уже собралась заговорить, я увидела, что её левая рука не вполне сформирована. Мизинца и безымянного пальца не было. Это могло бы быть последствием несчастного случая, если бы вместе с ними не отсутствовала и половина ладони. И всё же, хотя запястье переходило в основание ладони резким валиком плоти, большой палец и два оставшихся, казалось, действовали вполне полноценно. Никаких явных рубцов не было видно. Более того, несмотря на отсутствующие части, рука выглядела хорошо сформированной, странно естественной. Сердцем я сразу поняла: маленькая Гертруда пришла в мир именно такой. В то мгновение я лучше поняла Лоретту и Франклина Фэрчайлдов — поняла, что они за люди и почему они стали именно такими. Начавшись в гримёрке «Блю Муд», моя любовь к ним росла, но теперь начала превращаться во что-то ещё более глубокое. В ней появилась преданность, хотя я и не умею толком объяснить, что именно имею в виду. Осознание их пути рядом с дочерью как будто освятило их в моих чувствах, сделало мою сильную и нежную привязанность к ним чем-то почти священным.

Гертруда робко взглянула на меня, откашлялась и прочла своё сочинение:

— Дорогая Алида, я так рада второй сестре. Мой младший брат — заноза, это ясно детворе. Теперь, когда нас в «Брэме» стало трое, мы этого ягнёнка быстро к месту пристроим.