Я обернулась к ним, так разгорячённая богатством знания и наслаждения, теснившихся на этих полках, что мне самой казалось: лицо у меня, должно быть, светится. Они смотрели на меня с недоумением.

— Тебе так понравилась эта книга, что ты выучила первый абзац? — спросила Лоретта. — И давно это было?

— О, много-много лет назад. А вот и это! — Я провела пальцем по корешку «Повести о двух городах». — Она намного мрачнее другой, но по-своему ничуть не менее великолепна. «Это было лучшее из времён, это было худшее из времён, это был век мудрости, это был век безумия, это была эпоха веры, это была эпоха неверия, это была пора Света…»

Франклин прервал меня, что было вполне понятно: ведь я едва начала одно из самых длинных первых предложений во всей романистике.

— Ты заучиваешь все начала или только у Диккенса?

— По-моему, он лучший. То есть если брать всё его творчество целиком. У него нет ни одной слабой вещи. Но и здесь, на полке с буквой Д, столько великих книг.

Я указала им на «Два года на палубе» мистера Ричарда Генри Даны.

— «Глава первая. Отплытие. Четырнадцатое августа было назначено днём выхода брига «Пилигрим» в плавание из Бостона, вокруг мыса Горн, к западному берегу Северной Америки».

Лоретта указала на «Трёх мушкетёров» мистера Александра Дюма.

— А это ты читала?

— Конечно, — ответила я. — Захватывающая и часто очень смешная книга.

Она вынула том с полки, открыла, пролистала предисловие до начала самой истории.

— У первой главы есть название.

— Да, мэм. Простите. Простите, что сказала «мэм». — И я продекламировала название главы: — «Три дара господина д’Артаньяна-старшего».

Вспомнив, как сильно любила этот роман, я тут же понеслась дальше:

— «В первый понедельник апреля 1626 года городок Менг, где родился автор «Романа о Розе», имел такой вид, словно гугеноты только что сделали из него вторую Ла-Рошель».

Лоретта посмотрела на Франклина, и он долго молча смотрел на неё в ответ. Если бы мне пришлось описать выражение их лиц одним словом, я бы не смогла, но мне казалось, что оба они удивлены и смущены, хотя я не вполне понимала почему.

— Как бы ты сама сказала, сколько романов ты прочла? — спросил Франклин. — Пятьдесят? Шестьдесят?

— Нет-нет, — сказала я. — Сотни. Вспомни, Лоретта: «Ветер в ивах» я прочла в четыре года. За тринадцать лет можно прочитать очень много книг, если тебе целыми днями больше нечем заниматься, кроме как сидеть на сцене и стараться не смотреть на рожи, разинувшие на тебя рты.

— Сотни? — переспросил Франклин. — И начала сотен романов ты запомнила слово в слово?

— Да, но…

— Для этого потребовалось бы огромное усилие.

Я была так поглощена мыслью о том, что смогу исследовать все эти книги, что не поняла их изумления как следует. Мне казалось только, что они приятно удивлены и одобряют тот факт, что я, несмотря на свои увечья и пожизненную изоляцию, всё же сумела самообразованием приобрести достойные познания в литературе.

— Да это сущие пустяки, никакого усилия. Просто читаешь и помнишь — как любой, кто любит книги.

Продолжая читать корешки стоявших передо мной томов, я чувствовала, как ритм сердца всё ускоряется от растущей жажды ухватить все открывающиеся передо мной возможности. Я по-прежнему не понимала, насколько сильно изумлены Лоретта и Франклин.

— Милая, ты хочешь сказать… — начала Лоретта. — Ты хочешь сказать… что можешь процитировать любую страницу любой книги, которую когда-либо читала?

Всё ещё глядя на названия миров, ждущих меня на полках, я ответила, что да, любой книги, точно так же, как они сами, как любой человек.

Франклин снял с полки «Большие надежды», раскрыл книгу и сказал:

— Глава девятнадцатая. Ты помнишь девятнадцатую главу?

Я обернулась к нему, решив, что он, видимо, не читал роман; иначе зачем бы ему было сверяться со страницей, если можно положиться на собственную память?

— Конечно, там говорит Пип. Весь роман написан от его лица. «Утро заметно изменило мой общий взгляд на жизнь и так его просветлило, что всё казалось уже не тем. Больше всего меня тяготило сознание, что…»

Прервав эту игру, Франклин быстро перелистнул, должно быть, сотню страниц вперёд и сказал:

— Глава двадцать восьмая.

— О, это после той печальной главы, где Джо приезжает в Лондон повидаться с Пипом в гостинице Барнарда. Милый Джо. И Пип так дурно с ним обходится. «Глава двадцать восьмая. Было ясно, что на следующий день я должен отправиться в наш городок, и в первом порыве моего раскаяния мне с той же ясностью открылось, что я должен остановиться у Джо».

Франклин захлопнул книгу, и рука у него дрожала, когда он пытался вернуть том на место между двумя другими романами Диккенса.

— Господи Боже, — сказала Лоретта. — Как можно спустя годы помнить такое количество текста слово в слово?

— Да мне и не приходилось ничего нарочно заучивать, — ответила я. — Точно так же, как вы, как любой человек, — прочёл книгу и знаешь её навсегда. Я ничем не отличаюсь. Во всяком случае, не в этом отношении.