–Разумеется, месье Президент, но… Можно мне спросить ещё раз: зачем? Какая может быть польза от его присутствия?

–О, мы извлечём из этого для себя некий опыт. Опыт можно извлечь из всего.

* * *

–Лейла Первани?—начал Абдель Ионидес. –Что ж, мы были любовниками; впрочем, слишком недолго. В Александрии… А также коллегами. Я занимался математикой, она экспериментальной физикой. Вам знакомо выражение coup de foudre*? (*франц.—удар молнии)

–Да,—сказала Лира.—Так оно и было, да?

Они сидели напротив друг друга за столиком в тесном купе люксового автобуса. Аста, застыв в позе сфинкса, глядела в окно; над ней висел, прицепившись к стеклу, деймон-геккон. Антарный свет лампочки на перегородке выявлял на изуродованном лице Ионидеса все повреждения, показывая, как долго ему теперь придётся заживать. Лира подумала, что её это освещение, несомненно, тоже не красит.

–Сразу и целиком. Разумом так же, как и всем остальным. Мы всю ночь обсуждали её исследования, потом шли в постель, потом обсуждали мои… Шесть месяцев для нас больше ничего не существовало. Она разрабатывала новый метод экспериментального изучения поля Русакова. Меня интересовала математика, но я понял, что достиг пределов в этой дисциплине. Единственным способом их преодолеть была феноменология*, более или менее. Удивительно, правда? (*Феноменология—подход, предполагающий исследование вещей такими, какими они кажутся, независимо от каких-либо теоретических построений)

–Эээ… Ну да. А Пыль?

–Пыль—не поле, а частица, связанная с этим полем. Разные способы изучать один и тот же предмет. За исключением… Там всё куда сложнее. Всё в мире сложнее—кроме того, что проще.

–Ваши и её исследования дополняли друг друга?

–Да, идеально. Словно это было предначертано свыше. Иначе как вышло, что она трудилась над тем же самым, здесь же, в одном со мной учреждении?

–Изучение Пыли в некоторых местах под запретом. Это как-то влияло на вашу работу?

–Конечно. Нам приходилось быть осторожными. Она использовала дорогостоящее оборудование—ей приходилось выдумывать объяснения, чтобы оправдать время, затраченное на тот или иной эксперимент. Сам я уже тогда был человеком сомнительной репутации. Некоторые из моих статей были отозваны по указанию властей; мне пришлось дать клятву, что я больше не буду касаться этой темы.

–В общем, это было опасно для вас обоих.

–Да, и в таком небольшом учреждении, как университет, с тесным сообществом, жадном до слухов и сплетен…

–Могу себе представить.

–Но наши с ней обсуждения… Мы были как два альпиниста, которые, страхуя друг друга, взбираются на гору, куда раньше никто не поднимался. Мы с ней ушли так далеко, так высоко, что больше никто и никогда не сможет этого понять.

–И что случилось потом?

–Вам рассказать в подробностях?

–Подробности позже. Сейчас только в общих чертах.

–Ладно. Университет раздул вокруг неё скандал. Я встал на её защиту, и меня уволили. Власти хотели отправить её в тюрьму, но она сбежала и уехала из Египта неизвестно куда. Ей, конечно, пришлось бросить свою работу, команду, исследования—всё. Что до меня, то я понимал, что будет дальше: обвинение в ереси, суд с нагромождением лжи, тюрьма, а может, и хуже. Так что я отправился в порт, нашёл судно, которому требовался кок, и на следующий день отплыл в Палермо. Мне было проще продолжать мои исследования, чем ей. Не нужно ни лаборатории, ни приборов, ни помощников: только я, карандаш и бумага. Я оставил своё имя в прошлом и стал Абделем Ионидесом, переводчиком, проводником, нищим, шпионом, мелким преступником и так далее.

–А с ней что случилось? Как она оказалась во дворце нунция?

–Помните, вы меня когда-то спрашивали о людях с гор?

–Когда-то? Это было сегодня утром! Да, спрашивала.

–Она среди них. Узнав об этом, я сперва решил, что тут какая-то нелепая ошибка: это невозможно, такого просто не может быть. Но это так. И я подумал: либо она сошла с ума, либо она что-то от них получает. Я вам говорил: она одарённый учёный, физик-исследователь высшей квалификации. То, что ей требуется для этой работы, осталось в Александрии. Люди с гор—худшие из фанатиков; наука ненавистна им ещё больше, чем Магистериуму. К тому же, я очень хорошо её знаю: мы делились всем. Мы были любовниками. Она страстно увлечена физикой, но совершенно не интересуется политикой и религиозными вопросами. Если бы они узнали—если бы люди с гор могли заглянуть ей в голову,—они бы убили её на месте. А дальше я подумал: может, она хочет укрыться там, где её никто не станет искать? После Александрии ни один университет или другое серьёзное академическое учреждение не взял бы её на работу; она никогда больше не смогла бы заниматься наукой. Разве что в частной компании с большим научным подразделением, вроде «Тюрингия Поташ»,—и то вряд ли. И что же ей делать? Больше всего на свете она желает быть там, где проявляет себя Пыль. Вот почему она рядом с теми, кто хочет её уничтожить.

–Рисковая.