То, что до сих пор выглядело как обычный бытовой несчастный случай, теперь оборачивалось покушением на убийство. Пока Островски в 1988 году оперировал позвоночник, Фальтль занимался колотыми ранами. Была задета артерия, но он сумел остановить кровотечение и спасти Линде ногу.

На двух фотографиях было видно, как выглядело ее бедро после операции. Кожу и мышцы стянули множеством швов, которые должны были оставить уродливые рубцы крест-накрест, — следы более чем дюжины глубоких ударов.

Хогарта замутило. Он на миг оторвал взгляд от снимков. Значит, Линда была знакома и с доктором Фальтлем.

Как следовало из документов, примарий Островски был близким другом семьи Боман. Вероятно, именно поэтому дело так и не дошло ни до заявления, ни до полицейского протокола, а родные замяли ссору, выдав ее за бытовой несчастный случай. Но зачем тогда Фальтль сделал себе копии памятной записки, всех фотографий и прочих материалов?

Хогарт развернул негативную пленку и поднес ее к оконному стеклу. Снимки были совершенно недоэкспонированы: кроме светлых пятен, ничего нельзя было разобрать.

— Взгляни-ка.

Татьяна показала Хогарту фотографию окровавленных ножниц. Орудие преступления! Они торчали в бедре Линды по самую рукоятку; Фальтль потом извлек их во время операции. Хогарт невольно подумал об Островски и Дорнауэре, чьи тела были изуродованы ножницами.

— Эта женщина безумна.

Он свернул пленку обратно.

Словно в подтверждение его слов, Татьяна вытащила из бумаг психиатрическое заключение. После нападения на сестру Мадлен несколько месяцев лечилась в городской психиатрической больнице Вены, на Баумгартнер-Хёэ.

Многочисленные протоколы описывали ее душевное состояние как ненормальное: патологическая ревность при интеллекте выше среднего. Она страдала поведенческими расстройствами, маниакально-депрессивным расстройством и обнаруживала суицидальные наклонности.

Еще ее бабушка, тоже маниакально-депрессивная, покончила с собой в психиатрическом центре Штайнхоф, предшественнике Баумгартнер-Хёэ. Строго говоря, одного из этих заключений могло бы хватить даже для признания Мадлен недееспособной.

Хогарт закрыл отчет. Ему стало не по себе от мысли, что он с этой амазонкой, которую так желал, едва не оказался в постели. До сих пор он считал, что обладает здравым житейским смыслом и неплохо разбирается в людях. Но эти документы открывали другую, жуткую сторону Мадлен — ту, которую он не хотел признавать.

— Зачем врачу понадобилось хранить все эти бумаги?

Вопрос Татьяны вернул Хогарта к действительности. Разумеется, должна была быть причина, по которой Фальтль годами держал эти дела запертыми в камере хранения, а ключ спрятал у себя дома так, что его почти невозможно было найти. Речь могла идти только о деньгах.

В папке оставался лишь пожелтевший конверт. Хогарт разорвал его и вынул сберегательную книжку.

— Вот тебе и ответ.

Татьяна присвистнула.

— Пятнадцать тысяч евро, — прошептала она и тут же огляделась по кофейне, но никто не обращал на них внимания. — Открыта на некоего Кевина Байлока.

Имя Кевин вошло в моду чуть больше десяти лет назад. Хогарт вспомнил фотографию, стоявшую у Фальтля в прихожей на комоде: младенец на руках у ослепительно красивой молодой женщины. Возможно, Кевин был внуком врача-пенсионера.

— Мы можем оставить сберкнижку себе? — прошептала Татьяна.

— Ты с ума сошла?

Хогарт забрал у нее книжку и уложил все бумаги обратно в скоросшиватель. Пора звонить Гареку.

Хотя связи между событиями еще не до конца прояснились, речь явно шла о шантаже, а людей не раз убивали из-за денег, обмана или угроз.

Он набрал номер Гарека и попросил полицейского приехать в кофейню «У василиска».

— Черт, — выругался он, положив трубку.

Татьяна вопросительно посмотрела на него.

— Проблемы?

Хогарт звякнул ложечкой в пустой чашке.

— Перестань, меня это нервирует.

Татьяна положила руку ему на предплечье.

— Тогда расскажи, что случилось.

— Айхингер допрашивает Линду Боман в академии, Гомес перерывает врачебный кабинет твоего отца, а у Гарека нет времени сюда приехать: он в лаборатории, вместе с ребятами из криминалистики исследует остатки ботокса в духовой трубке. Кто-нибудь из троих появится, как только сможет. Если это будет Айхингер, мне придется придумать, как объяснить, откуда у меня эти документы.

— Айхингер — это тот красавчик, да?

— Собираешься его обаянием брать?

Татьяна ухмыльнулась.

— Думаешь, есть шансы?

— Если ему нравятся маленькие панк-девочки.

Она выпрямилась.

— Не такая уж я маленькая. На следующей неделе мне семнадцать. И на басу я играю лучше Сида Вишеса.

— Ну, это, конечно, все меняет, Спайдер.

Она надула губы.

— А почему бы тебе не сказать ему правду?

— Плохая идея.

— Ага! — Татьяна подняла брови. — Отец говорил, что между тобой и этим Айхингером что-то было. Ну же, рассказывай.