Она вздохнула.

— Когда произошел несчастный случай?

Мадлен пожала плечами.

— Понятия не имею. Линде тогда было чуть за двадцать или около того.

Хогарт знал, что Линда на год старше его, шестьдесят четвертого года рождения.

— В восемьдесят восьмом? — спросил он.

Мадлен пристально посмотрела на него.

— Да, похоже. И какого черта тебя это так интересует?

По спине Хогарта пробежал холодок. Убийца украл ее документы из Элизабетшпиталя.

— Что с тобой? Ты собираешься трахаться или нет? — спросила она так, будто между ними ничего не произошло.

— Уже поздно.

— Что?

Она посмотрела на него с недоверием.

— Ты занимаешься сексом только ранним утром?

Хогарт, видит бог, был человеком гибким: он умел быть спонтанным и мог совершать безумные поступки. Но за перепадами настроения этой женщины, взлетавшими и рушившимися, как американские горки, он не поспевал.

Он поднялся и забрал свои вещи со стеклянного столика.

Когда он наконец оказался снаружи, то прислонился к каменному колодцу и посмотрел в ночное небо. Гроза ушла. На небосводе мерцали звезды. Лунный свет отражался в лужах.

В мастерской все еще горели керосиновые лампы, а за ставнями пробивался свет из гостиной Мадлен. Больше всего на свете он хотел переспать с этой женщиной, но она была совершенно безумна. Пугающе безумна.

Хогарт вытащил из брюк пачку сигарет и сорвал пленку. Закурил «Stuyvesant» — первую за три месяца.

 

 

Примечания переводчика:

— bon appétit — французское «приятного аппетита»; оставлено в оригинале как кокетливая светская интонация Мадлен.

— «Stuyvesant» — марка сигарет.

— Шаде (Sade) — британская певица; имя традиционно передается по-русски как «Шаде».

— Вайсер-Хоф — название медицинского учреждения/реабилитационного центра; дословно с немецкого — «Белый двор», но как собственное имя оставлено транслитерацией.

— Элизабетшпиталь — название больницы; сохранено как реалия.

 

 

 

ГЛАВА 11

 

В семь утра над газонами Шёнбруннского дворцового парка стлался тонкий туман. Асфальт и гравийные дорожки блестели после ночной грозы.

Хогарт заканчивал пробежку: маршрут шел мимо дворца, зоопарка, старой купальни и казармы Марии-Терезии. Свежий воздух прогнал головную боль.

Вообще-то из-за перекоса таза ему полагалось носить ортопедические стельки с клином высотой пятнадцать миллиметров, но боль в тазобедренных суставах от них только усиливалась. К тому же врачей он ненавидел не меньше, чем больницы. Регулярный бег и растяжка после него помогали держать позвоночник в порядке и без стелек — при условии, что он бегал действительно регулярно.

Когда Хогарт свернул на Тиволигассе, от подъезда его дома как раз отъезжала полицейская машина. Лучше рассчитать время он и сам бы не смог. Полицейские уж точно приезжали не из-за посетителей дискотек, дрыхнувших на лестничной клетке. Со вчерашнего дня Гарек пытался до него дозвониться, но о видеокассете Хогарт пока знал слишком мало, чтобы отдавать ее криминальной полиции.

Приняв душ и переодевшись в удобные джинсы и рубашку поло, он вынул из факса договор от «Medeen & Lloyd». Пробежал глазами сумму гонорара и пункты о дополнительных расходах, которые успел согласовать с Кольшмидом, подписал документ и отправил обратно.

Самое время взяться за расследование пожара в окружной больничной кассе. Но прежде он сварил себе чашку крепкого черного кофе и выпил ее на балконе.

Первая полоса утреннего выпуска по-прежнему сообщала об убийстве доктора Абеля Островски, но ничего нового в статье не было. Хогарт закурил и попытался читать, однако мысли снова и снова возвращались к Мадлен Боман. Эта чертовка умела писать картины не хуже, чем кружить мужчинам головы — или сводить их с ума.

Когда Хогарт перелистывал раздел культуры, в дверь позвонили. Это был Курт, снова отменивший утренние приемы. Одет он был так же непринужденно, как накануне.

Хогарт уже догадывался, зачем брат явился. Татьяна рассказала отцу о визите в Михайлергруфт, и теперь тот хотел знать, чем закончилась поездка к художнице. Они вышли на балкон, и Хогарт изложил главное.

Когда он умолк, Курт выглядел почти разочарованным. Он облокотился о балюстраду и посмотрел на улицу.

— Ты правда был у нее на мельнице и не переспал с ней?

— Не все так озабочены, как ты.

— Да брось. Ты был у нее дома. Старик, я начинаю всерьез за тебя волноваться.

Хогарт понимал: веселость брата была напускной. Он кивнул на первую полосу сложенной газеты.

— Лучше поволнуйся за убийцу Островски.

Курт мгновенно посерьезнел.

— Я полночи глаз не сомкнул, — признался он. — Все эти твои расследования и прочее… дело становится слишком горячим. Тебе не кажется, что нам пора в полицию?