Внезапно она рванулась вперед и втиснула ему язык в рот. Он ударился затылком о стену. На полке над ним опрокинулись несколько фоторамок; одна с грохотом упала на пол. Хогарт покосился в сторону.

Мадлен отстранилась.

— Да что с тобой, черт возьми? — спросила она, заметив, что он смотрит на фотографию на полу.

— Это Линда? — Он указал на снимок. — Тогда у нее волосы были длиннее.

— Что? — выкрикнула она, слезая с него и отодвигаясь на расстояние вытянутой руки. — У тебя редкий талант портить романтический вечер.

— Что я сделал не так?

— Что ты сделал не так? — Она сорвалась на крик. — Я ставлю Шаде, а ты спрашиваешь меня об этой самовлюбленной корове? «Тогда у нее волосы были длиннее», — передразнила она его.

Хогарт почувствовал, как от злости напряглись жилы на шее.

— Да оставь ты эту проклятую фотографию на полу. Она тебе мешает?

Мадлен схватила бокал и вылила остатки игристого на рамку. Не хватало еще, чтобы она швырнула следом сам бокал.

— Возьми себя в руки, — пробормотал он.

— Это я должна взять себя в руки?

— Господи, это всего лишь фотография. Она все-таки твоя сестра. Я думал…

— Плохо думал!

Она впилась в него острым взглядом.

— Ладно, я тебе кое-что скажу.

Мадлен стянула юбку на колени.

— Все всегда крутится вокруг нее.

— Нам не обязательно снова говорить о Линде, — попытался он ее успокоить.

— Нет уж, ничего, оставь! Она всегда в центре внимания. С самого рождения. Она появилась на свет за десять минут до Нового года и стала гордостью всей семьи. А меня эти идиоты-врачи вытащили только через полчаса. Они до этого даже не знали, что мать беременна двойней.

Она поставила бокал в сторону. Руки у нее дрожали.

— С тех пор я живу в тени Линды, что бы я ни делала. Все время все вокруг нее — бедная Линда в своем инвалидном кресле.

Мадлен коротко, зло усмехнулась.

— Понимаешь, в чем дилемма? Я всего лишь вторая, — выплюнула она. — Я бросила учебу и даже из отцовского издательства ушла, не выдержала.

— Прости, я не хотел…

— Хочешь знать, зачем у меня ее фотография? Она напоминает мне, как далеко можно зайти, если пользоваться человеческими чувствами. Когда эта корова еще писала картины, она за одну выставку продавала больше, чем я за целый год. И все равно завязала с живописью и теперь только преподает в академии Луттенберга в центре города, а я должна трястись сотни километров на поезде, чтобы вести курс перед дюжиной чехов.

Она не дала ему вставить ни слова.

— И знаешь почему? Потому что эта калека сидит в инвалидном кресле. Ее все любят. Она особенная — перед ней распахиваются любые двери. И она прекрасно умеет перетягивать на себя чужие симпатии.

В ее словах звучала болезненная смесь ненависти и зависти.

Мадлен резко посмотрела на Хогарта.

— Я знаю, ты тоже на нее запал. Не смотри на меня так! Думаешь, я не вижу, каким взглядом ты пялишься на ее снимок? На нее все западают. Ничего нового. Но трахнуть ты ее не сможешь! — прошипела она. — Максимум — уложить в постель меня и держать перед глазами ее фотографию. Потому что с Линдой ты опоздал на несколько лет. У нее вагина сухая и пустая, как старый древесный ствол.

Она довела себя до какой-то дикой эйфории и вытерла рот тыльной стороной ладони.

Хогарт ничего не ответил. Он был ошеломлен. И все же одна деталь от него не ускользнула.

— Она не с рождения парализована ниже пояса? — спросил он.

Мадлен пронзительно рассмеялась.

— Корова споткнулась и свалилась с лестницы — с той самой, по которой ты сам поднимался из мастерской. Поясничный позвонок сломан, нервы перерезаны начисто. Тут уже и Пресвятая Дева Мария не поможет.

— Мой брат тоже в инвалидном кресле. Автокатастрофа, — солгал Хогарт. — В какой больнице лечилась Линда?

Сначала ему показалось, что Мадлен вообще не услышала вопроса. Но потом она уставилась на него.

— Раньше она раз в несколько лет ложилась на три-четыре недели в Вайсер-Хоф. Якобы там ей делали хорошую физиотерапию.

— Тогда она наверняка знала Островски, — предположил Хогарт, хотя никогда прежде не слышал о Вайсер-Хофе.

Мадлен молчала. Хогарт не заметил на ее лице никакой реакции. Она по-прежнему смотрела мимо него в пустоту, словно, выпустив весь пар, снова провалилась внутрь себя.

— Кто это? — наконец спросила она.

— Островски? — переспросил Хогарт. — Один из лучших нейрохирургов. Тогда он собрал моего брата по кускам.

— С чего ты взял, что она знает именно этого типа?

— Знала, — поправил он. — Он умер на выходных. В газете писали, что его жестоко убили.

— Никто не живет вечно.

Она наполнила бокал и осушила его одним глотком, будто хотела запить игристым свое паршивое настроение.

— Я всегда считала, что у общества такие преступники, каких оно заслуживает.

В следующее мгновение ее отсутствующий взгляд снова прояснился. По лицу скользнула улыбка.

— Мы наконец закрыли тему Линды Боман?

— Закрыли. За исключением одного вопроса.