— Ваше тело пахнет бензином и металлом, а кожа по вечерам покрыта смазкой и моторным маслом.

Это прозвучало не язвительно — напротив. Голос Мадлен искрил. Темные губы сложились в капризную гримасу, резко контрастировавшую с ее бледной кожей.

Это было безумие. Хотя она говорила всего лишь о моторном масле и гаечных ключах, от звука ее голоса у Хогарта напрягся член. Судя по ее взгляду, ей хотелось прямо сейчас утянуть его в боковое крыло и проверить, действительно ли кожа под свитером отдает машинным маслом. И, что странно, он не стал бы возражать.

— А ваша юная спутница? — Мадлен кивнула в сторону Татьяны, все еще стоявшей перед чумными ямами. — Она интересуется живописью?

Хогарт вспомнил ложь, которую они скормили сестре Мадлен. Даже если эти двое не слишком стремились видеться, лучше было держаться одной версии, чем каждый раз выдумывать новую.

— Татьяна подумывает изучать искусство.

— В Академии изобразительных искусств на Шиллерплац?

— Если честно, сегодня мы были у вашей сестры в Луттенбергской академии. В ее кабинете я видел вашу картину со Шток-им-Айзен.

— Боже мой, она все еще там висит?

Мадлен надменно подняла глаза к потолку.

— Среди всего этого хлама, который там висит и именует себя современным искусством, она, должно быть, выглядит реликтом Средневековья. Я просила Линду ее снять, но что уж теперь. Она из того периода, когда я работала над другим циклом.

Хогарт указал на картины на стене.

— И все-таки она довольно похожа на эти.

— Когда художница однажды находит свой стиль, она развивается уже медленно. То, что вы здесь видите, в среднем трехлетней давности. Сейчас у меня в мастерской рождается новый цикл — с другими мотивами и иными техниками, но в данный момент я топчусь на месте.

— Творческий ступор?

— Возможно.

Она пожала плечами.

— Сейчас я чувствую себя рыбой на песке, — вздохнула она. — Вот о таких вещах вашей юной подруге в академии не расскажут.

— Моей дочери, — поправил он.

Она удивленно посмотрела на его руки.

— Вы не носите обручального кольца.

— Моя бывшая жена живет в Амстердаме.

Он уже опасался, что придется снова рассказывать всю сказку про гончарную мастерскую и ароматические масла, но Мадлен подробности не заинтересовали. Вместо этого она рассматривала его без малейшего смущения.

— У вас не хватает части брови, — заметила она.

— В детстве я обжегся отцовской зажигалкой, когда пытался тайком покурить в дровяном сарае.

— Бедный мальчик.

С притворным сочувствием она покачала головой.

— С тех пор не курите?

— Уже несколько месяцев пытаюсь бросить.

— Надо было завязать еще в детстве.

— Мудрый совет.

— Значит, соблазнить вас сигаретой мне не удастся?

— Лучше не надо.

Разговор развивался как угодно, только не нормально. К тому же Хогарту вовсе не хотелось говорить о себе; он искал способ перехватить инициативу.

— Почему вы пишете такое? — спросил он наконец.

Любой другой на такой вопрос огляделся бы или хотя бы поднял глаза, чтобы собраться с мыслями, но Мадлен выдержала его взгляд.

— На протяжении веков Вену снова и снова поражали эпидемии — чума, холера, оспа, — медленно ответила она. — В самый страшный чумной год смерть унесла больше двенадцати тысяч жизней. Все повторялось по одному и тому же сценарию: сперва люди гибли в предместьях, вскоре после этого — в центре города. У кого была повозка с лошадью, тот бежал из Вены. Остальные оставались.

Она говорила все так же неторопливо, словно вытаскивала слова из темной глубины.

— Страх заразиться был так велик, что люди избегали друг друга, и многие умирали в полном одиночестве. Тогда считали, что чума с ее массовой гибелью послана грешному человечеству как Божья кара. Они и правда думали, что наступил конец света.

Только теперь Мадлен отвела взгляд.

— Это не отвечает на вопрос, почему вы такое пишете, — не отступал Хогарт.

— Такое трудно объяснить человеку, который не интересуется искусством. Для этого нужно лучше знать художницу, заглянуть ей внутрь, разделить ее переживания, увидеть весь ее мир.

И снова она ушла от ответа.

— Картины — зеркало души, — добавила она напоследок. — Так звучит лучше?

Хогарт демонстративно огляделся.

— Ваши картины мрачные, мотивы простые, исполнение грубое, никакой любви к деталям. Ваша душа выглядит именно так?

Она ответила сдержанной улыбкой, будто слышала эту критику не впервые.

— Совершенство возникает не тогда, когда уже нечего добавить, а тогда, когда уже нечего убрать.

Хогарт понимал, что выходит на чертовски тонкий лед, затевая с этой женщиной разговор об искусстве. Но раз уж он все равно представился автомехаником, терять было нечего.

— А не становится ли вещь нехудожественной, когда выходит слишком простой? — спросил он.