— Совершенная художница умеет выражать сложные вещи просто, а не наоборот, дорогой мой.

— И как отличить просто хорошее от просто плохого?

— Ежедневной практикой.

Она взяла его за руку и вложила свою ладонь в его. Хогарт почувствовал жесткую, огрубевшую кожу ее пальцев.

— Для удачной картины шпатель и тряпка часто важнее кисти, — объяснила она.

— Следовательно, ваши картины совершенны?

— Есть три основных правила, как написать идеальную картину.

Она высвободила руку.

— К несчастью, никто не знает, как они звучат.

Вдруг она громко рассмеялась и прикрыла рот ладонью. Жест никак не вязался с ее высокомерной манерой.

— Да пошло оно все! — внезапно сказала она и снова закрыла рот, давясь смехом.

В следующее мгновение она придвинулась к нему ближе и прошептала на ухо:

— Я вам кое-что скажу… все это притворство меня достало до печенок. Я рада, что наконец нашла человека не из художественной тусовки.

Она нежно обхватила его руку.

— Приятно говорить с кем-то, кто произносит то, что думает, и не препарирует каждый мазок.

Хогарт почувствовал себя так, будто его огрели по голове.

— А я думал, вам здесь хорошо. В конце концов, это ваша выставка.

— Больше всего мне хотелось бы просто выставить картины, а самой смыться. Но, увы, так нельзя. Посетители ждут, что я буду здесь, чтобы они могли утомлять меня своими интерпретациями. Как будто мне это интересно. Почти никто не спрашивает, что я сама имела в виду… почти никто, кроме вас.

— Но до конца я все равно не понял, — признался Хогарт.

— Это не страшно.

Она посмотрела на него заговорщицки.

— Можно мне до конца вечера оставаться рядом с вами?

— Конечно. Будем делать вид, что беседуем о ваших картинах.

Она усмехнулась, и на этот раз улыбка выглядела совершенно непринужденной.

— Отличная мысль.

Она немного рассказала о себе, и со временем Хогарту показалось, что и ему следует быть откровеннее. Он, конечно, придерживался лжи о том, что он автомеханик, но упомянул свою любовь к блюзу и джазу, черно-белым фильмам и фестивалям ностальгии.

Он рассказал ей, что в свободное время торгует на блошиных рынках и обменных ярмарках шеллачными пластинками и киноафишами, а еще собирает автографы, среди которых есть даже подписи Фрица Ланга и Билли Уайлдера.

Он рассказал, что живет в квартире с террасой на Тиволигассе, терпеть не может мидии, креветки и рыбу, а из-за боли в бедре регулярно бегает трусцой.

Уже через несколько минут они выяснили, что оба презирают ток-шоу, ненавидят вынужденный светский треп и скорее посмотрят скучную классику в артхаусном кинотеатре, чем купят билет на блокбастер в кондиционированном зале мультиплекса. Хогарт скучал на таких фильмах, а у Мадлен от ярких картинок начинала болеть голова.

Даже жизненная философия у них оказалась похожей: жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на фальшивые обязательства. Нужно стараться делать только то, в чем уверен, и встречаться лишь с теми, кого действительно хочешь видеть. Все остальное попусту отнимает силы.

Время от времени он поглядывал на Татьяну: она рассматривала картины на другой стороне зала и вовсе не производила впечатления скучающей.

— Вы голодны? — вдруг спросил он.

Мадлен печально посмотрела на него.

— Здесь нет ничего. Даже стакана воды.

— Мы могли бы сходить поесть, — предложил он.

— К сожалению, я не могу уйти.

— Потом?

Она задумалась.

— Предлагаю так. Самое позднее через три часа вся эта суета здесь все равно закончится, и тогда я приглашу вас к себе домой на сэндвич с сыром и бокал зекта. Вы со мной или нет?

Хогарт замялся.

— К тому же у меня в мастерской есть кое-что, что может вам понравиться.

— Только не еще одна из этих ужасных картин?

Она подмигнула ему.

— Гораздо лучше!

— Тогда люблю сюрпризы.

— Договорились. Через три часа уходим. А пока я займусь остальными гостями.

Хогарт сделал еще один круг по сводчатому залу и на этот раз смотрел на картины другими глазами, всерьез размышляя, теряют ли их мотивы выразительность из-за своей простоты — или, напротив, обретают ее.

У изображения могильщика рядом с ним появилась Татьяна.

— Ку-ку-у.

Она помахала рукой перед лицом, будто обмахивалась свежим воздухом.

— Ну и долгий же разговор.

— И даже не такой уж неинтересный.

— Я заметила.

Она закатила глаза.

— Похоже, ты ее прекрасно развлек. Ее смех был слышен аж на другом конце зала.

Потом Татьяна понизила голос:

— Что ты выяснил?

— Пока ничего. Но она пригласила меня к себе. Возможно, я узнаю больше о ее сестре и Островски.

— Только не проболтайся.

Хогарт вопросительно посмотрел на нее.

— Ты разведен и отец-одиночка. Все ясно?

— Ясно.

— Веди себя прилично, папа.