В наступившей тишине отчетливо слышались стук ее каблуков и шорох юбки. На ней была черная блузка с глубоким вырезом и ожерелье из тяжелых серебряных колец. Кожа казалась неестественно бледной — возможно, из-за сумрачного света склепа.

В черной облегающей юбке, едва доходившей до колен, она, бесспорно, была главным событием вечера. Бледные, но сильные ноги особенно эффектно подчеркивали ремешки туфель на шпильках, поднимавшиеся до самых икр. На плечах у нее лежала длинная, до пола, шаль, которую она, словно тунику, обвила вокруг рук. Со всеми этими украшениями и драпировками она походила на нечто среднее между роковой женщиной и греческой богиней.

— Впечатлен? — прошептала Татьяна.

— Ни в малейшей степени, — солгал Хогарт.

— Вот поэтому ты в покер вечно и проигрываешь, — так же тихо сказала Татьяна. — Блефовать ты просто не умеешь.

Мадлен положила руку на накрытый предмет; многочисленные серебряные браслеты на ее запястье глухо звякнули.

— Прекрасный добрый вечер.

Голос у нее звучал мистически и ниже, чем у сестры. Да и вообще, кроме внешности, с Линдой ее, казалось, ничто не роднило. Насколько Линда была красноречива и по-дамски сдержанна, настолько Мадлен казалась порочной и опасной.

Она сдернула ткань, и под ней оказался камень высотой около полутора метров с вмонтированной медной гравюрой. Вверху — бесстрастное лицо умершего от чумы, ниже — несколько строк, служивших, вероятно, вступительным словом к выставке.

Пока публика сперва недоуменно замерла, а затем начала аплодировать, Хогарт прочел надпись.

На Херренгассе властвовала смерть, на Грабене она закапывала людей, на Зингергассе пела реквием, на Наглергассе заостряла свои стрелы, на Юденгассе не соблюдала субботы, на Реннгассе от нее мало кто убежал, на Штрогассе она душила иных в сене, на Шток-им-Айзен-плац являла свою твердость, на Ферберштрассе покрывала многих бледной краской, на Римергассе резала ремни из чужой кожи, на Химмельпфортгассе отправляла иных на небо. Нет ни переулка, ни улицы, по которым не прошла бы обезумевшая смерть. Весь месяц вокруг Вены и в самой Вене не видели ничего, кроме как мертвых несли, мертвых везли, мертвых волокли, мертвых хоронили.

Иоганн Ульрих Мегерле, Вена, 1679.

Пока Хогарт несколько раз перечитывал эти строки, Мадлен обходила зал, приветствуя гостей. Его удивило, что при встрече не было ни объятий, ни мимолетных поцелуев в щеку.

Мадлен с безупречной отстраненностью пожимала каждому посетителю руку — и все же создавалось впечатление, что большинство присутствующих она знает лично.

— У этой женщины есть стиль, — пробормотала Татьяна.

— Ты ведь не пытаешься выставить ее в выгодном свете и сосватать меня с ней?

— Можешь даже не стараться. У тебя все равно не было бы шансов. Но выглядит она неплохо, примерно твоего возраста, ростом с тебя…

Татьяна на мгновение умолкла.

— У тебя была женщина после того, как Ева тебя бросила?

— Тебя это каким боком касается?

— А с этой Ивоной Маркович что-то было?

— Нет. А теперь помолчи.

Мадлен Боман подходила все ближе, и Татьяна воспользовалась случаем, чтобы исчезнуть в другую сторону. Хогарт проводил ее взглядом: она направилась к чумным ямам за пределами города. Когда он снова обернулся, перед ним уже стояла Мадлен.

— Вы интересуетесь живописью? — спросила она.

— Я… ну…

Она улыбнулась.

— Не утруждайтесь. Надеюсь, вы не обидитесь, но это видно.

— Потому что я не пользуюсь тенями для век?

— Дело в том, как вы разглядываете людей. Людям вы уделяете больше внимания, чем картинам. Если бы я спросила, что находится в этом зале, вы, вероятно, назвали бы мне точное число присутствующих, но едва ли — количество полотен.

— Семнадцать, — ответил Хогарт. — Если считать гравюру.

Мадлен впечатлено приподняла бровь. По блеску ее глаз он ясно понял, что она носит цветные контактные линзы: именно они придавали зрачкам этот темно-карий, почти черный оттенок.

— Шестнадцать. Гравюра не моя, она принадлежит Альберту Гаугину, — объяснила она.

— Художнику?

Мадлен заправила волосы за ухо и пропустила между пальцами массивную серьгу в форме двух сплетенных змей.

— Художника, которого вы имеете в виду, звали Поль Гоген. Я же говорила о венском враче Альберте Гаугине. Смерть завораживала его всю жизнь. Он и заказал эту гравюру. Камень предоставлен Музеем истории искусств.

Она без всякого стеснения оглядела Хогарта.

— Как приятно познакомиться с человеком, который ровным счетом ничего не смыслит в искусстве. Чем вы занимаетесь?

— Раз… — Хогарт на мгновение умолк. — Разными делами. Сейчас реставрирую старые автомобили.

— О.

В голосе Мадлен прозвучало скорее восхищение, чем удивление.

— Значит, вы работаете тяжелыми гаечными ключами.

Она наклонилась вперед.