Но Ивона, похоже, знала не больше его. Их взгляды на мгновение встретились — и Хогарт понял: сейчас она думает совсем о другом. Она знала о Жасмин Зальцман, о мальчике и о бегстве с места аварии.

Ивона смотрела на него серьёзно и чуть настороженно. Нет, не с недоверием. Скорее с разочарованием — будто больше не была уверена, что он тот, за кого она его принимала.

Хогарт едва не схватил её за руки. Она могла ему доверять. Дело Зальцман было несчастным случаем. Дурацкой случайностью, которая никогда больше не повторится.

Пока они нерешительно стояли в круге света от фонаря, Хогарт заметил, как из тёмной ниши дома к ним вышел маленький жилистый мужчина.

Димитри. Головорез Греко. Белокурый денди с шейным платком в вырезе рубашки всё это время был рядом, а Хогарт его даже не заметил. Теперь Димитри подошёл, держа под мышкой свёрток в коричневой обёрточной бумаге, и протянул его Ивоне.

— Береги себя.

Больше он ничего не сказал и растворился в толпе, которая как раз высыпала из кофейни посмотреть представление курантов в начале часа. Ратушные часы начали бить шесть.

— Что бы там ни было, здесь открывать не стоит, — сказал Хогарт.

И всё же Ивона развернула бумагу, чтобы заглянуть внутрь. Хогарт увидел блеск двух одинаковых хромированных предметов с чёрными рукоятками.

Он шагнул ближе.

— Это то, о чём я думаю?

Ивона развернула бумагу ещё немного — и почти сразу снова сомкнула края.

— Полагаю, «Глок-17» для вас и один для меня.

Они быстро ушли из пешеходной зоны и сели в машину Хогарта, припаркованную в переулке. Оба пистолета — с новыми накладками на рукоятях и сточенными регистрационными номерами — лежали в багажнике, каждый с кобурой и магазином.

Свет в салоне упал на пачку документов, которую Ивона вытащила из конверта. Помимо протоколов о несчастных случаях, медицинских заключений, нескольких частных счетов за врачебные услуги, фотографий и больничных карточек, там оказалось и заключение психиатрической клиники.

Хогарт не мог в это поверить. Чтобы столько лет держать всё в тайне, наверняка годами подкупали целую горстку людей — и подкупали щедро.

Чем дальше он читал, тем сильнее холодело у него в животе. Согласно документам, Миха родился 31 января 1973 года в Кладно. Некоторое время семья Зайиц жила в Берлине, потом переехала в Прагу.

Первый случай насилия произошёл уже в 1978 году, когда Михе было всего пять лет. Как часто изнасилования повторялись потом, по документам можно было лишь догадываться; во всяком случае, до двенадцати лет мальчика несколько раз госпитализировали с тяжёлыми внутренними повреждениями.

Затем Миха из-за головных болей, ночного недержания, нарушений питания, временной амнезии и плохой успеваемости попал на психотерапевтическое лечение. Он заикался, переставал реагировать на окружающих, всё глубже проваливался в депрессию и в конце концов изувечил себя карандашом, после чего его поместили в детскую психиатрию.

Пять лет спустя отцу удалось забрать его из клиники обратно в родительский дом. С тех пор Миха жил там под домашним уходом матери и домработницы.

— Этот ублюдок забрал сына обратно домой! — Ивона с отвращением смотрела на копии карточек. — И эта свинья наняла меня, чтобы я ему помогала!

Хогарт подумал о Михе — молчаливом юноше с изумрудно-зелёными глазами, женственными движениями и косолапой стопой. Мысленно он видел перед собой этого слабого молодого человека: как тот расцарапывает себе лицо и руки, вырывает волосы клочьями и в двенадцать лет пытается покончить с собой в туалете при помощи карандаша.

Какие муки должен был вынести этот мальчик в детстве? Какой смертельный страх сопровождал его каждый день?

Хогарт не мог даже приблизительно представить себе состояние Михи. Если не считать развода родителей, сам он вырос в семье, внешне вполне благополучной. А рядом с Михой, похоже, никогда не было никого, кто хотя бы однажды помог ему.

Невольно Хогарт вспомнил мелодию с пластинки, которую Зайиц так грубо оборвал во время их визита. Вспомнил слова социального референта: Миха болен.

Его захлестнуло сострадание. А следом — внезапная, безмерная ненависть к сотруднику посольства, который не только разрушил детскую душу, но снова и снова раздирал раны, не давая им даже начать затягиваться.

Годы насилия. Целое детство. И всё это — со стороны собственного отца. Невообразимо. А доктор Зайиц, этот подонок, верил, что деньгами можно уладить всё.

Только теперь Хогарт заметил: Ивона смотрит на фотографии и всё крепче сжимает дверную ручку. Сжимает, пока рука не начинает дрожать. Потом разжимает пальцы.

— Дрянь же мы раскопали, — сказал он и собрал фотографии.

— Таким свиньям надо отрезать член, — выдавила она бесцветным голосом.

Хогарт уставился на неё. Её реакция была такой, будто ей уже не раз приходилось сталкиваться с подобным.

Ивона закрыла глаза и глубоко вдохнула.