По моим щекам вновь потекли слёзы. Я любила Амару всем сердцем. И теперь её больше не было. С тех пор как я оказалась в Риме, именно она направляла меня, дарила утешение и делилась своей мудростью, пока мы с Романом разбирались в собственных чувствах и не стали возлюбленными. И даже после этого её советы оставались бесценными. Она сердцем знала, каким человеком был Роман. И знала, что мы идеально подходим друг другу. Именно благодаря Амаре я вообще смогла увидеть в Романе достойного мужчину, ведь в то время я была сломленной и никому не доверяла.

«Тебя ждёт великое предназначение», — сказала мне однажды Амара.

Откуда она знала?

Наверное, дело было в том, как я сражалась. Она понимала, что я отличаюсь от других. Она чувствовала это сердцем.

Душа разрывалась от боли, пока в памяти всплывали воспоминания об Амаре. Она научила меня готовить еду с помощью приспособлений, которыми пользовались в III веке, — жаровни и варочного корыта. Она показала мне, как важно содержать наш дом в чистоте и относиться к нему как к храму, а не просто как к месту, где мы живём. Её мудрость казалась безграничной. И даже когда я была злой, колючей и совершенно не желала идти навстречу, она ни разу не отвернулась от меня.

Когда поток воспоминаний иссяк, я без сил опустилась на свою постель. Глаза сами закрылись, и я провалилась в тяжёлый сон, в котором с неба лился дождь из крови, покрывая собой весь мир.

Проснувшись около полудня с тяжёлой головой и полным отсутствием каких-либо чувств, я ощутила, как желудок горит от голода. Безучастно достала немного зерна и бобовых из наших с Амарой скудных запасов и приготовила их на маленькой жаровне возле палатки. Когда еда была готова, я съела её, не ощущая никакого вкуса. Я погрузилась в такое глубокое оцепенение, шок и скорбь, что уже не понимала, как вообще смогу выбраться из этого состояния.

Как всё это могло случиться? Я обманывала себя, убеждая, что любовь и страсть к Роману способны всё исправить. Но правда заключалась в том, что меня без моего согласия забросили сюда как грёбаную Рождённую временем — во что я никогда даже не верила. Я оказалась в жестокой эпохе, в которой совсем не хотела жить. Теперь Амара была мертва, Роман больше не хотел быть со мной, и во всём этом я винила только себя.

Меня затянула такая глубокая меланхолия, что она походила на диссоциативную фугу26. Я сидела грязная, с разбитым сердцем, со спутанными волосами, всё ещё в той самой столе, в которой погибла Амара. Её смерть была такой же невыносимой и мучительной, как потеря моей собственной матери. Эту боль невозможно было вынести. Моя душа была полностью разбита, рассыпана на миллион осколков. Внутри остались лишь оцепенение и пустота.

Я медленно раскачивалась вперёд-назад. Это было единственное, на что меня хватало.

Солнце медленно пересекло небосвод, раскалив палатку до нестерпимой жары. Обычно мы с Амарой распахивали пологи, чтобы впустить свежий воздух. Но Амары здесь больше не было.

Солнце начало клониться к закату, и в палатке стало душно — за весь день её так никто и не проветрил. Мне было всё равно. Я продолжала медленно раскачиваться.

Тьма обвила своими пальцами кожаные стены палатки, а я всё сидела, оцепеневшая от горя. Когда ночь окончательно поглотила лагерь, полог приоткрылся, и кто-то вошёл.

Мне было безразлично, кто это. Хоть Марселиус пришёл бы меня изнасиловать — мне было всё равно.

До меня донёсся глубокий, мягкий голос.

— Оливия?

Роман.

Я ничего не ответила, продолжая медленно раскачиваться.

Тихие шаги удалились от палатки, а затем вновь приблизились вместе со светом.

Роман вошёл обратно, держа в руке факел, который, должно быть, сделал из ветки из моей кучи хвороста и углей из своей или чьей-то ещё жаровни.

— Оливия!

Я подняла на него глаза, полные слёз.

Он опустился рядом со мной на колени, а я отвернулась.

Мне было всё равно. Я зашла слишком далеко.

— Оставь меня, Роман, — тихо сказала я.

Он крепко обхватил меня за талию и прижал к себе.

— Оливия, пойдём. Нужно привести тебя в порядок. Давай, милая.

Он уверенно поднял меня на ноги, поддерживая под руками, затем вывел наружу и отбросил факел в сторону — лунного света было достаточно, чтобы видеть.

Не говоря ни слова, он повёл меня к ближайшему ручью. Всё так же держа за руку, помог зайти в воду по бёдра, а затем подхватил на руки и неожиданно окунул с головой.

Ледяная вода мгновенно привела меня в чувство.

— Ты решил меня убить? — закашлялась я, обхватывая его за шею.

— Что угодно, только не это, любовь моя. Я пытаюсь вернуть тебя к жизни. Бесполезно просить прощения у человека, который находится словно в оцепенении.

Роман положил одну ладонь мне на плечо, другой придержал затылок и мягко улыбнулся.

Я проморгалась, стряхивая с ресниц воду, и задрожала.

— Ты… хочешь попросить у меня прощения?

— Да.

Он смотрел на меня не мигая, и в его голубых глазах была одна лишь нежность.

— Вчера я повёл себя как последний ублюдок. Меня разрывали горе и ярость из-за этой проклятой войны.

— Меня тоже, — тихо ответила я.

Дрожь стала ещё сильнее, тогда как Роман стоял в ледяной воде так, словно принимал горячую ванну.