— Дело вот в чём. — Он сцепил пальцы. — Обычно конгресс спонсирует фармацевтическая промышленность, но в некоторых странах пластическая хирургия по сей день не в чести. В тогдашней политической обстановке врачи бастовали против правительственных мер экономии и плохих условий труда — а власти в ответ решили закрутить гайки ещё туже. В итоге конгресс запретили на государственном уровне.

— Вы всегда ездите на такие мероприятия на машине?

— Разумеется. Как я уже сказал, летать ненавижу и беру билет лишь в крайнем случае. Главным образом — на дальние перелёты.

Эвелин повернулась к Островскому.

— У моего клиента есть алиби на тот период, когда было совершено вменяемое ему преступление. На первый раз этого должно быть достаточно. Предлагаю на этом допрос завершить.

Она выключила диктофон и убрала его в сумочку.

Островский с уважением приподнял бровь. Кончики усов дрогнули. Он едва заметно кивнул, и кивок этот должен был означать примерно: «Поздравляю, тонко сработано». Высшая форма признания, на какую он вообще был способен.

Большего ожидать не приходилось.

На этой первой встрече, в общем-то, ничего особенного не случилось — но это и к лучшему. Она слегка подрезала Островскому паруса, а если возьмётся за защиту Константина — выгадала ещё немного времени, чтобы выработать стратегию и подкрепить алиби.

На первом этапе большего и не требовалось.

Они поднялись.

— Можно тебя на пару слов с глазу на глаз? — попросил Островский.

— Конечно.

Константин вышел, и, оставшись с прокурором наедине, Эвелин снова потянулась к диктофону.

— Только пару слов вне протокола, — попросил он.

— Согласна.

Она убрала прибор в сумочку — и вдруг почувствовала, как с неё сходит напряжение, охватившее её ещё в ту секунду, когда она шагнула навстречу Островскому.

— Эвелин, ты ведь знаешь: с того самого момента, как я, твой преподаватель, взял тебя под крыло, я был о тебе очень высокого мнения. Когда твои родители погибли в той аварии, я хлопотал о стипендии, чтобы ты могла продолжить учёбу.

— Я знаю. Я многим тебе обязана. Без тебя университет я бы никогда не закончила.

— Я уже тогда видел, что у тебя огромный талант, — пробормотал он. — Ты вышла из стен университета одной из лучших на курсе. Есть люди, рождённые для того, чтобы спорить в зале суда; у которых юриспруденция в крови. Вот как у тебя. И ты приняла верное решение — открыла собственную практику по уголовным делам. Ты знала, что я всегда следил за твоей стремительной карьерой и гордился тобой?

— Гордился? — переспросила она.

— Ты, как и прежде, въедлива до последней буквы. — Улыбаясь, он поднял указательный палец. — Когда ты берёшься за защиту, ты защищаешь со всей душой — именно это и отличает тебя от прочих. — Тон его внезапно переменился. — Но какого чёрта тебя дёрнуло защищать насильника? Эвелин, уж от тебя я этого никак не ждал. Я разочарован. Где же твои принципы?

На эту удочку он её не поймает. Хотя по тому делу Константин был оправдан, в спор она ввязываться не стала.

— Позволь напомнить: речь идёт не об изнасиловании, а об убийстве.

— Ты знаешь, как я к тебе отношусь и как высоко тебя ценю, но почему именно это дело?

— Объяснить трудно. Оно меня заинтересовало. И не исключено, что Константин действительно невиновен.

— Видишь ли, я в это не верю.

— А почему ты не передашь следствие, как обычно, кому-нибудь из своих ведущих прокуроров? — парировала она.

Он улыбнулся.

— Как старший прокурор, я в этом деле пользуюсь правом давать указания. Тебя ведь это не смущает?

Она шагнула ближе и понизила голос.

— Не это. Но если ты не сумеешь беспристрастно отделить дело об убийстве от дела об изнасиловании потому, что — рискну предположить — состоишь в близком родстве с предполагаемой жертвой того, другого преступления, я, возможно, буду вынуждена подать ходатайство об отстранении тебя от ведения этого дела как лица заинтересованного.

Глаза Островского сузились.

— Эвелин, ты меня разочаровываешь. Я не думал, что в один прекрасный день ты пойдёшь против семьи. Дам тебе добрый совет: не бери его дела.

— Прошу прощения? — вырвалось у неё.

Никто не вправе указывать ей, кого защищать, а кому отказывать. К тому же поведение Островского только теперь превратило это дело в настоящий вызов. Ещё совсем недавно она колебалась — но в эту минуту решение было принято.

— До сих пор я всегда прислушивалась к твоим советам, — ответила она. — Но на этот раз ты зашёл слишком далеко.

Он кивнул, словно понял.

— С тех пор как ты открыла собственную практику в уголовном праве, я знал: однажды мы встретимся в зале суда.

— Нервничаешь? — спросила Эвелин.

Островский остался серьёзен.

— Нет, я этого жду. Мы оба профессионалы, и каждый должен делать свою работу. Но с сегодняшнего дня ты не можешь позволить себе ни малейшей ошибки — потому что в бархатных перчатках я тебя касаться не стану.

В коридоре её ждал Константин. Едва Эвелин прикрыла за собой дверь, как он вопросительно поднял на неё взгляд.

— Что ему было нужно?

— Не важно.