Пуласки припарковался перед гаражом Хинце и теперь ждал у входной двери, когда хозяйка ему откроет. Прошло порядочно времени, прежде чем она появилась на пороге. Как и накануне, в дом его не пригласили — но сегодня это уже не удивляло.

— Я привёз вам вещи вашего мужа, которые криминальная полиция вернула, — начал Пуласки.

И, словно в подтверждение, приподнял спортивную сумку с эмблемой лейпцигской полиции.

Фрау Хинце не шевельнулась, и он поставил сумку на порог. Так ей пришлось бы хотя бы отодвинуть её, прежде чем закрыть дверь. А оставить дверь нараспашку было невозможно — с раннего утра держался крепкий мороз.

— Благодарю.

Больше она не сказала ничего. Лицо её застыло, точно каменное.

— Обычно вещи забирают в комиссариате, но я решил завезти их сам.

— Очень любезно с вашей стороны. — Фрау Хинце едва скользнула взглядом по сумке. — И что же там?

— Бумажник, водительские права, очки, записная книжка, мобильные телефоны, а также кое-что из машины вашего мужа, — перечислил Пуласки. — Обручальное кольцо, цепочка…

— Мобильные? — переспросила она.

— Да, у вашего мужа их было два. Один лежал в мотеле, второй — в бардачке машины.

— Вы в них заглядывали?

— Я нет, но коллеги из уголовного розыска — да. Они разблокировали оба аппарата и проанализировали данные. Насколько мне известно, ничего интересного не обнаружено.

Пуласки откашлялся. Фрау Хинце по-прежнему молчала, и он продолжил:

— Дело со вчерашнего дня окончательно закрыто. Официальная причина смерти — несчастный случай. Я просто хотел вам это сообщить.

Фрау Хинце упорно молчала.

— Вы обдумали моё предложение — заказать частное вскрытие?

— Обдумала. — Она кивнула. — Но, как вы сами сказали, это был несчастный случай.

Что ж, значит, на этом и всё.

Пуласки уже отвернулся и собрался уходить, когда услышал, как фрау Хинце глубоко вздохнула.

— Ещё одно, — произнесла она. — Я просила вас больше не присылать сюда вашу дочь.

— Ясмин здесь? — Пуласки невольно обернулся к гаражу, где стоял эндуро Нины.

Видимо, девочки опять вместе.

— Да, здесь, хотя я просила её не привозить. Я вам не приют для беженцев, а моя дочь — не нянька для чужих детей, которые к тому же дурно на неё влияют. Нине лучше бы сосредоточиться на учёбе и заняться бухгалтерией.

Приют для беженцев? Дурное влияние? Пуласки решительно не нравился тон, которым с ним говорили.

— Вы слышали, что я сказала? — спросила она.

— Слышал. Громкости хватало. Но моей дочери семнадцать, она уже не ребёнок, — отозвался он, изо всех сил сохраняя ровный тон. — Я её никуда не «присылаю» и никуда не «привожу». Она взрослая и сама выбирает свой путь. А если вам не по душе, что наши дочери дружат, говорить вам следует не со мной, а со своей дочерью.

Фрау Хинце задохнулась от возмущения.

— То есть вы её отсюда не уберёте?

Уберёте? Ну и формулировочка.

— Нет, я её с собой не заберу. Доброго вечера.

Пуласки развернулся и направился к машине.

За спиной хлопнула входная дверь. Он оглянулся: сумки на пороге уже не было.

Открывая машину, он заметил, как на втором этаже за окном комнаты Нины дрогнула занавеска. В комнате горел свет, и он различил силуэт лохматой головки Ясмин.

За последние дни его представление о дочери сильно переменилось. То, что она бывает невероятно упряма, если в чём-то убеждена, он знал давно. Новым было другое: он начал это ценить — и даже втайне этим восхищаться.

Главное — не упустить вожжи из рук.

Ясмин дождалась, пока отец сядет в машину и уедет, и только тогда задёрнула занавеску. В комнату на цыпочках вошла Нина.

— О чём они говорили? — шёпотом спросила Ясмин.

— Я расслышала не всё, но мать хочет, чтобы ты ушла. Только, видно, духу не хватает выставить тебя самой.

Ясмин кивнула.

— Наверное, мне и правда лучше уйти. Отец сегодня утром со мной говорил. Сказал, что вмешиваться не намерен и больше не станет ничего навязывать. Что я сама должна понимать, как лучше.

— А лучше всего — чтобы ты была у меня, — невольно вырвалось у Нины.

— Но твоя мать…

— Моя мать! — презрительно повторила Нина. — Я…

В этот миг снизу, через пролёт лестницы, донёсся крик:

— Нина! Спустись!

— Чёрт побери! — прошипела Нина. — Жди здесь.

Она развернулась и побежала вниз.

Следующие пять минут Ясмин слушала из комнаты бурную ссору матери с дочерью. Конфликт обострился, когда фрау Хинце бесцеремонно вытряхнула содержимое спортивной сумки прямо в мусорное ведро.

— Ты что, просто так выбрасываешь папины вещи?! — крикнула Нина.

— Вот, пожалуйста. Посмотри сама. Есть здесь хоть что-нибудь твоё?

— Нет.

— Ну вот. Стало быть, я имею полное право поступать с этим так, как считаю нужным.

— Я не понимаю, почему ты не хочешь знать, почему он так с тобой поступил и с кем встречался.

— Твой отец изменял мне направо и налево! Этого что, мало?! — кричала мать. — Чего ты от меня ждёшь? Что меня это будет волновать?