Каким-то образом музыка сообщает скромной кухне ощущение величия. Утренний свет, мерцающий на полированных сосновых шкафах; чёрно-белые керамические плитки в два дюйма, выложенные на столешницах в шахматном порядке; плита O’Keefe and Merritt 1949 года с шестью конфорками и тремя духовками; холодильник Philco примерно тех же лет: всё здесь говорит о надёжности, о времени, когда гордые производители ещё не могли бы и вообразить политику запланированного устаревания, а покупатель нередко был достаточно сведущ, чтобы починить почти любую бытовую технику. Эта кухня — пространство вне времени в мире, где время разъедает всё остальное.

Многому научившись у дяди, Вида после его смерти сама заменила в холодильнике компрессор, вентилятор конденсатора и вентилятор испарителя и с тех пор поддерживает в порядке все системы на этом участке.

Позавтракав и вымыв посуду, она продевает на ремень мягкую кожаную кобуру и вставляет в неё баллончик со спреем от медведей. Огнестрельное оружие у неё есть, но в свои вылазки на россыпной прииск она его никогда не берёт.

Взяв с собой только термосумку, в которой лежат мягкие охлаждающие пакеты, две бутылки воды и протеиновый батончик, она выходит через парадную дверь и запирает оба засова. Задняя дверь тоже надёжно заперта.

Металлические распашные окна состоят из пар двенадцатидюймовых стёкол, разделённых прочной центральной стойкой. Даже если стекло выбить, ни один из проёмов не достаточно широк, чтобы в него пролез кто-то старше пяти лет.

В подвале она хранит консервы и сублимированные продукты в вакуумных бочках. У этого нижнего царства нет ни окна, ни наружной двери; попасть туда можно только изнутри дома.

Позади дома, севернее, стоит ещё одно, меньшее каменное строение. Там находятся экскаватор-погрузчик, самоходная газонокосилка, верстак, обширный набор инструментов, генератор и стеллажи с запасными баллонами пропана.

Там же есть стойло для её пикапа Ford F-1 1950 года цвета полуночной синевы. Тридцать два года назад её дядя поставил на него реечное рулевое управление и заменил двигатель. Машина эта — работяга и красавица.

Россыпной прииск находится в двух милях отсюда, но дороги к нему нет. Туда и обратно она ходит пешком два-три раза в месяц.

Это впервые с тех пор, как человек в лесу начал за ней следить, она вышла из дома. Каковы бы ни были его намерения, вряд ли он пойдёт за ней: так риск обнаружить себя станет слишком велик.

Она входит в лес по оленьей тропе у западного края луга и оборачивается — мимо дома, через поле, к лесу на востоке. Солнце у него за спиной, и бинокль не выдаёт его местонахождения, но она почти чувствует, что он там, — примерно так, наверное, экзорцист ощущает присутствие демона, засевшего до самых костей в теле одержимого.

По большей части это хвойная глушь — сосны и пихты, — но есть здесь и участки лиственного леса, уже начинающего одеваться листвой с приходом весны. В подлеске преобладают западные мечевидные папоротники, ожика снежная, костенец волосовидный и ленточная трава.

Лабиринт оленьих троп вьётся по поднимающимся предгорьям и оврагам, внушая неопытным любителям походов ложное чувство направления и предлагая бесчисленные пути в никуда и множество способов умереть. Из немногих ценителей природы, что отваживаются заходить в эту первозданную ширь, ещё меньше тех, кто делает это столь неразумно, что идёт без подготовки и припасов.

Вида знает эту местность так же хорошо, как комнаты собственного дома. Проторенные тропы лежат в пятнистой тени, пронизанной солнцем, но необычные скальные выступы, дерево, изуродованное ударом молнии, и другие приметы позволяют ей двигаться почти бегом — слишком быстро, чтобы неизвестный мужчина мог последовать за ней, даже если бы и решился.

4

Земля даёт

Здесь, где деревья расступаются, весь день спорят солнце и тень, а ложная купена поднимается до колен. Ранние кисти белых цветов, похожие на гроздья только что лопнувшей кукурузы, пробиваются сквозь плотные слои светло-зелёных листьев. Вида преодолевает эту преграду в том месте, где проходила всегда, ступая только на те растения, которые уже примяла прежде.

Дальше начинается береговой уступ высотой в шесть футов — прежняя кромка реки, в те времена, когда, десятилетия назад, русло на этом участке было шире, чем теперь. Она спускается по заросшему склону к голому аллювиальному участку шириной от восемнадцати до двадцати двух футов и длиной в триста ярдов. По дальнему краю этого пологого пространства наносов аир, пахнущий мандарином, выставляет на ветер высокие мечевидные листья, а дальше земля уступом уходит к новому речному берегу, за которым холодные быстрые воды говорят на двойном языке — бодрым плеском и зловещим шелестом.

Как и её дядя до неё, Вида разрабатывает этот аллювиальный участок как россыпной прииск. Дождь и ветер беспрестанно сглаживают следы этого труда, поэтому приходится отмечать место, на котором она остановилась во время предыдущей вылазки. Для этого служит двухфутовый колышек от циркового шатра, который в конце дня она неизменно вбивает в мягкую землю у склона нового берега.

К этому же колышку привязан брезентовый мешок, в котором лежат высокие забродные сапоги, свёрнутый кусок плотной пластиковой плёнки, киркомотыга, лопата, запасной колышек, киянка, промывочный лоток и пара рабочих перчаток. Мешок зарыт на несколько дюймов в землю, чтобы не привлекать внимания случайного прохожего. Она его выкапывает.