— Понедельник — мой праздничный день.

Он вынимает с дверцы пакет апельсинового сока и несёт его к столу.

— А почему понедельник? — спрашивает она.

— Выходные — чтобы бабки делать. Понедельник — чтобы заниматься тем, ради чего я их делаю.

Наливая каждому по полстакана апельсинового сока, она спрашивает:

— А где ты по выходным работаешь?

— Везде понемногу, — отвечает он, открывая встроенный под столешницу винный холодильник и доставая бутылку охлаждённого шампанского. — Работаю тут и там, где придётся, где есть работа по моей части.

— И что это за работа такая?

— Такая, где платят много, а ты даже не вспотеешь.

— И сколько мне даётся попыток?

— Сколько тебе даётся попыток?

— Ну, угадать, чем ты занимаешься.

— Я уже сказал, чем.

— Поняла. Ты у нас человек-загадка.

Ему нравится, как это звучит.

— Точно! Я человек-загадка, Сиси Купер.

Он берёт кухонное полотенце рядом с раковиной.

Снова подойдя к столу, он молча пытается открыть шампанское. Проволочная уздечка, удерживающая пробку, устроена проще некуда, но он долго с ней возится, а потом с рычанием срывает и отбрасывает в сторону. Явно не в том состоянии, чтобы управляться с тяжёлой техникой.

Он выдёргивает пробку. Из горлышка тут же вырывается густая белая пена и течёт по бутылке прямо в полотенце.

Морган ухмыляется ей.

— Вот точно так же всё выглядит, когда кончаю я.

— Уже хвастаешься, — говорит она, пока он разливает шампанское.

Из хлебницы он достаёт упаковку булочек с корицей, покрытых глазурью и посыпанных пеканом. Разрывает упаковку и кладёт её на стол.

Он садится напротив. Они чокаются стаканами и отпивают мимозу.

— А что твои мать с отцом скажут насчёт шампанского?

— Они мне ни про мои понедельники, ни вообще ни про что не вякают. Знают, что лучше не лезть.

— Научи, как добиться от родителей такой лафы. Мои всё время ко мне цепляются.

— Хочешь знать?

— Мне нужно знать.

— Две вещи. Во-первых, они должны тебя бояться. Так бояться, чтобы на дверь своей спальни поставили засов, чтобы могли спать. Во-вторых, должны знать, что это не навсегда, что ты свалишь и больше не вернёшься.

— Твои родители правда тебя боятся?

— Ещё как должны.

— И как ты этого добился?

— Они не устанавливают правила, я не создаю проблем. Уже года три так.

Когда Морган вытаскивает из упаковки булочку с корицей, Вида спрашивает:

— А ты не боялся, что тебя куда-нибудь отправят на перевоспитание?

Он смеётся и машинально сжимает булочку, так что часть крошек сыплется на стол.

— Видишь ли, я сочинил историю, будто мой старик домогается меня с пяти лет, а она всё знала и позволяла ему это делать. Отрепетировал до одури, устроил им целое представление. Я был так убедителен, что они до усрачки боятся: вдруг я в одно прекрасное воскресенье зайду в их чёртову церковь и заору об этом на весь зал, во всех мерзких подробностях, переверну их скучную жизнь и ту репутацию, которой они так дорожат.

Откусив половину булочки и энергично жуя, он слушает, как Вида говорит:

— Ты их правда ненавидишь.

С набитым ртом он отвечает:

— А почему мне их не ненавидеть?

— Они тебя били?

Он шумно сглатывает.

— Да хрен там. Эти два слабака и пальцем меня тронуть не посмели бы.

— Я имею в виду, когда ты был маленький.

— Они же приволокли меня в этот больной мир, разве нет? Этого уже довольно, чтобы их ненавидеть, как думаешь?

— Мир и правда дерьмовый.

— По всем шести статьям. Я не просил себя рожать. Они натрахали меня в этот мир, командовали мной, таскали в церковь, пытались слепить из меня такого же коленопреклонённого, как они, и то, что я сделал с этими двумя ничтожествами, — это ещё не половина того, чего они заслужили.

Хотя Вида и ожидала, что Морган окажется трудным подростком, этот мальчишка зашёл гораздо дальше, чем она предполагала, будто прибыл на Землю с тёмной стороны луны. Попасть в этот дом, возможно, оказалось куда проще, чем выбраться из него невредимой.

— Всё нормально, Морган. Я понимаю, о чём ты, но сама я пока до такого не дошла. Я про моих паршивых родителей. Надеюсь, когда-нибудь жизнь им врежет, но не я буду это делать. Я просто хочу уйти и оказаться подальше.

Он пристально смотрит на неё, доедая булочку и запивая её мимозой. В кухне полумрак, но зрачки у него крошечные, словно он стоит на ярком солнце, — видимо, из-за той дряни, с которой и начал этот свой праздничный день. Мир, должно быть, кажется ему куда темнее, чем ей.

— Хочешь, я их для тебя уберу? Ты в это время будь где-нибудь с алиби. Я всё проверну — как призрак, без следа.

— Господи, — говорит она.

— Я серьёзно.

— Похоже, что серьёзно.

— Абсолютно серьёзно.

— Это было бы нечто.

— Правда ведь? Вот это было бы нечто, а?