На одном конце зала, на помосте, приподнятом на фут над остальным полом, стоял Buick Super Woody Wagon, кажется, выпуска 1947 года. Хотя Woody сам по себе был крутой машиной, он был ни самым красивым, ни самым дорогим экземпляром в помещении. Нас притягивала загадка: почему именно ему отвели почётное место.

Мы обошли баклажаново-фиолетовый Buick по кругу в недоумении, пока Спарки вдруг не рухнул на колени, не заглянул под днище и не сказал:

— Машина намертво закреплена на помосте. Помост не часть пола — между ними, может, зазор в дюйм. Похоже, мы смотрим на лифт. Машина — это кабина. Гидравлика опускает и поднимает помост, а вместе с ним и Buick.

Такой трюк вполне сочетался с игривостью, с которой Боди Эммерих начинал строить Оазис — задолго до того, как он стал называть себя Светом и уверовал, что он некий божок. Залезайте в Woody, ребята, прокатимся вниз. Это было скорее из классических затей Disney, чем из того странного искусства, что появилось позже.

Как ни круто было бы съехать на Buick Woody в нижние круги подземного мира, который Эммерих создал для себя, никто из нас не хотел рисковать. Стоило нам оказаться внутри, двери, скорее всего, бы заперлись, и, возможно, на уровне ниже они не открылись бы, пока кто-то не проверит пассажиров. Вооружённые нарушители нам бы не одобрили. А затем, с резким ускорением, нас могли бы опустить ещё на два этажа — или на четыре, или на шесть, — в подземелье, или в камеру казни, где дверцы машины внезапно распахнулись и нас выкинуло бы в серпентарий ядовитых гадюк: то, что начиналось как диснеевская комедия вроде «Флаббера», обернулось бы сценой куда более уместной в «Индиане Джонсе и храме судьбы».

Бробдингнегский масштаб и поп-роскошь Оазиса подавляли и порождали ожидание мелодраматических событий с катастрофическими последствиями. Так я мог бы написать, если бы когда-нибудь вернулся в журнал Arizona!.

С учётом его непрактичности «вудиватор», скорее всего, спускался на уровень, изначально предназначенный, помимо прочего, для личных утех Эммериха и развлечения важных гостей. Наличие же лифта побольше — и обычного — наводило на мысль, что его двери спрятаны где-то в ребристых стенах. Такой лифт был бы не безопаснее, чем Woody.

— Лестница, — предложила Бриджет, и мы отправились искать её, исходя из предположения, что она должна быть где-то вдоль единственной длинной стены круглого зала, завешанной тенями.

Уинстон быстро потрусил впереди и вывел нас к шахте, утопленной в стену, со спиральной лестницей из нержавеющей стали. Мы замялись, не решаясь спускаться, пока Бриджет не повторила слова Пантеи, сказанные ранее:

— Мы такие, какие есть, и должны верить в это.

Как боевой клич это звучало не так дерзко, как под Колином подначивал своих солдат Фридрих Великий: «Ну что, негодяи, хотите жить вечно?» — но нас оно всё равно сдвинуло с места.

Лестничная клетка — одно из самых опасных мест, где можно оказаться, не считая пространства между честолюбивым политиком и камерой. Если уж ты на лестнице, между этажами не выйдешь; прятаться негде, и тебя могут прошить очередями снизу, сверху — или и снизу, и сверху. Лестница между первым и вторым уровнями Оазиса была особенно нервирующей. Видимо, чтобы довершить иллюзию летающей тарелки, набитой похищенными автомобилями, круглая шахта, через которую проходили ступени, была выложена неоновыми трубками, запрограммированными посылать быстрые импульсы света сверху вниз — возможно, чтобы создать впечатление, будто, по «Звёздному пути», нас телепортируют с корабля на поверхность чужой планеты. Эффект дезориентировал. К тому времени, как мы достигли низа и выскочили через дверь в конец коридора, мы были головокружительно растеряны и представляли собой лёгкую добычу для любого, кто мог ждать, чтобы расстрелять нас.

Широкий коридор был пуст, и здесь внеземная тема уступила месту ар-деко. Известняковый пол имел по бокам вставки из полированного чёрного гранита ромбовым узором, и такой же чёрный плинтус. Стены были облицованы известняком, а ступенчатый верхний карниз выполнен из чёрного гранита. По всей длине цилиндрического свода художник, несомненно талантливый, изобразил стаи бегущих собак — все стройные, изящные борзые, одни чёрные, другие белые, — и нагих мужчин в гоночных колесницах, которые тянули столь же стилизованные чёрные кони.

Воздух был приятно прохладным и слабо пах чесноком, базиликом, корицей и пряностями, которые я не мог распознать.

Тишина и неподвижность здесь были такими же, как на поверхности, но мы знали: комплекс не заброшен. Помимо видений Пантеи и Бриджет, мы все чувствовали незримые присутствия — возможно, ожидавшие за следующей дверью; а Уинстон двигался с настороженными ушами и подрагивающим носом, столь же внимательный, как в те времена, когда служил собакой-нападающим у наркобанды.