Оазис задумывался как площадка для взрослых развлечений, но также и как галерея под открытым небом для авангардных художников, работавших в нетрадиционных материалах и жанрах; место, где воображение должно вспыхивать на каждом шагу и, как выражался Эммерих, «растягивать и обогащать наши закостеневшие умы революционным искусством нового». Даже я, ещё зелёный в девятнадцать, понимал: приравнять новизну к искусству — верный способ гарантировать появление дурного искусства, а оно в Оазисе было везде. Те, кто творит в протест против истории искусства, стоят не на плечах гигантов, а на зыбкой почве собственных претензий. Искусство в Оазисе тяготело к гигантизму не потому, что того требовали темы, а потому, что эго художников требовало физически огромных работ. Вот — шестидесятифутовое лезвие Gillette высотой футов в двадцать пять, выставленное на блоке люсита так, что казалось: оно парит в воздухе. А вот — смешаннометаллическая скульптура футов пятидесяти в диаметре и почти такой же высоты, настолько абстрактная, что я не мог понять, что это должно изображать: кишку, изъеденную раком, или кожу головы Медузы, на которой все змеи одновременно пытаются совокупляться и пожирать друг друга. Внутри исполинского уха приютился гигантский рот с большим глазным яблоком, зажатым между зубов; на гранитном постаменте, поддерживавшем эту мерзость, были высечены слова: Я СЛЫШУ, ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ, И ВИЖУ, ЧТО ЭТО БЕССМЫСЛЕННО.

Пока мы продвигались по злокачественной стране чудес Эммериха в поисках входной двери, Уинстон ворчал на одно, рычал на другое и, подняв лапу, пометил основание уха-рта-глаза. Хотя человеческого языка у него не было, он был проницательным критиком и умел выражать свою оценку.

Для остальных нас эта коллекция в галерее под открытым небом становилась всё более тревожной по двум причинам. Если сперва нас забавляли самые нелепые работы, то чем дальше мы шли, тем быстрее истощалась способность смеяться. Многие художники, похоже, воспевали хаос и смерть. Плетёный человек напомнил мне старый фильм, где язычники в современной Англии приносили в жертву молодую женщину: запирали её в грудной клетке такого исполина и поджигали. Что такое зловеще сияющее шестидесятифутовое лезвие, если не гимн привычному орудию самоубийства? За рощицей изящных метросидеросов, уже цветущих, мы обнаружили тридцатифутовую скульптуру крысиного мультяшного лица — определённо не Микки Мауса Уолта Диснея, хотя на ней были жёлтые туфли и красные шорты, в которых знаменитого мышонка обычно и изображают. Зубы грызуна были оскалены в презрительной ухмылке, а красные хрустальные глаза сверкали. В правой руке он держал голое тело обезглавленного человеческого младенца, которым чудовище, очевидно, лакомилось.

Не менее тревожной была мысль о том, сколько стоило построить Оазис: сумма наверняка превышала миллиард долларов. Я прикидывал — больше двух миллиардов, может, три, в зависимости от того, что ещё нам предстояло найти. Человек, который столь расточительно тратился на фантазийное убежище, мог быть деловым гением, но ещё задолго до того, как он спрятался в этом пристанище от нормальности, он уже брёл по мелководью безумия.

Наконец психический магнетизм привёл нас к входной двери, которую мы так искали. К этому времени мы уже интуитивно понимали: большая часть жилья должна находиться под землёй, в виде огромного бункера, изолированного от сонорской жары. Дверь стояла наверху широкой рампы, ведущей к летающей тарелке, которая, похоже, была сделана из формованного бетона, обшитого сланцево-серым алюминием, и служила приёмным залом. Эта приземлившаяся инопланетная посудина была футов тридцати высотой в центре, футов восьмидесяти-девяноста в диаметре, сужаясь к десяти-двенадцати футам по краю.

Позже мы узнали, что Эммерих нанял строительную компанию, специализировавшуюся на возведении сверхсекретных военных объектов, и что каждый, кто работал над Оазисом, должен был подписать соглашение о неразглашении с такими острыми зубами, что нарушителям грозило финансовое разорение. Никто не нарушил NDA — возможно, не только из страха обнищать из-за адвокатов-цепных псов. Люди подозревали и другое: тот, кто берётся за подобный проект, способен на расправу, минующую суды, — через специалистов, которые могут на всю жизнь посадить тебя в инвалидное кресло, обезобразить твою жену и так поработать с детьми, что им потом понадобится психиатрическая помощь до конца дней. Ещё более тревожной была мысль о том, что некоторые из рабочих, ремесленников и мастеров, строивших Оазис, получали удовольствие, воображая, каким распутным забавам будет посвящено это место, когда его закончат, — и завидовали освобождению от морали, а то и от закона, которое могло купить богатство Эммериха.

Исполинский вход-летающая тарелка не был стилизован ни под гладкие инопланетные корабли из фильмов пятидесятых, ни под феерию света и гламура из «Близких контактов третьей степени». Он скорее напоминал готический корабль из «Чужого» Ридли Скотта. Казалось, Эммерих хотел, чтобы гости, прибывая, испытывали изумление, но вместе с тем — благоговейный трепет и смутную тревогу, которые держали бы их чуть-чуть не в равновесии всё время пребывания, будь то день, неделя — или навсегда.