Жуткая тишина Оазиса действовала мне на нервы. Ничто не двигалось, кроме листьев и пальмовых вай, шевелимых слабым ветерком, и птиц, летавших между ветвями. Пеночки, ласточки и фиби, перебегавшие от укрытия к укрытию, в жаре молчали. Я не до конца поверил уверениям Пантеи, что все здесь спят днём и живут ночью: это казалось непрактичным и предполагало такую регламентацию, какую нельзя навязать целой общине — даже если это сборище истинно верующих, отдавших свою свободу воли гуру, называвшему себя Светом. И всё же, когда мы поднимались по широкой рампе к входу-тарелке, никто нас не остановил. Оазис казался столь же лишённым человеческой жизни, как любой кратер на Луне.

Рампа была обшита сланцево-серым алюминием, словно это часть корабля, опущенная гидравликой, а тёмная металлическая дверь тарелки была тиснена рунами, неподдающимися нашему пониманию, в богатом, детально проработанном архитраве. Ни ручки, ни замочной скважины.

— Вам не кажется, что это ловушка? — спросил я.

— Мне кажется… Эммериху ловушки ни к чему, — сказала Бриджет. — Он так долго жил по собственным правилам, неподвластный и недосягаемый для любой власти, ни разу не услышав от кого бы то ни было слова нет, — что считает себя неуязвимым.

— Мегаломаньяк, — поставила диагноз Пантея. — Его психоз мог быть химически вызванным, но от этого он всё равно психотик. Это не просто типичный мошенник от культа, который убедил кучку слабых умом последователей, будто у него прямая связь с Богом. Он в основном думает, что он есть бог — в некотором роде бог, бессмертный или обречённый стать таковым. Его пиар стал его мечтой о том, кем он является, а мечта выросла в ядовитую фантазию, и фантазия стала его правдой. Он очарован всей той ложью, из которой состоит его жизнь.

— Чертовски плохой тип, — лаконично подытожил Спарки.

Уинстон обнюхал рампу у двери, помеченной рунами. Из горла у него вырвался низкий звук — полная противоположность мурлыканью.

— Мне не нужен ключ, — сказала Пантея. — Мы такие, какие есть, и нам надо верить в это. — Она прижала ладонь к двери и закрыла глаза. Лоб её нахмурился. Ноздри раздулись.

Словно у меня и впрямь мог развиться собственный дар предвидения, кожа на голове будто поползла по кости, и, несмотря на пустынную жару, по позвоночнику пробежал холодок, быстрый, как многоножка.

С пневматическим шипением дверь скользнула в сторону. За ней лежал мир золотого света.

| 31 |

Это был гараж, просто гараж — но огромный, набитый автомобилями на многие миллионы долларов, выставленными, как драгоценности на бархатном лотке ювелира в Tiffany’s. Используя его ещё и как приёмный зал — фойе, — Эммерих, несомненно, хотел, чтобы гости стушевались перед блеском его богатства, вспомнили о ничтожности собственных достижений и тем самым исподволь подготовились к покорности. В конце концов, он был человеком, который знал цену власти и все способы, какими её можно употребить, чтобы управлять другими.

Ширина наружной рампы и размер пневматической двери должны были подсказать нам назначение этой псевдолетающей тарелки. Но мы так настроили себя на погружение в безумную странность — если не в ужас, — что не сумели прочесть подсказку. Войдя в гараж, мы упрямо держались ожидания какой-нибудь мерзкой неожиданности, несмотря на окружающее ослепительное зрелище автомобильного искусства.

В этой круглой камере площадью шесть или семь тысяч квадратных футов машины стояли двойным рядом по периметру. Каждая была подсвечена прожекторами, утопленными в потолок; диафрагмы их были вырезаны так, чтобы свет ложился только на чувственные очертания кузова — и машина казалась парящей в окружавшей её чаше тени. Автомобили Buick, Cadillac и Ford тридцатых и сороковых. Bentley и Rolls-Royce тех же лет. Современные спорткары — Lamborghini, Ferrari, Porsche. И два McLaren Speedtail — ошеломляющие машины с мощностью свыше тысячи лошадиных сил, максимальной скоростью двести пятьдесят миль в час и ценником далеко за два миллиона долларов.

Пара быстрых взглядов в салоны показала, что в старых машинах ключи торчат в замках зажигания. Электронные ключи от новых лежат в подстаканниках. Никто, похоже, не боялся, что вор сумеет проникнуть внутрь — и благополучно улизнуть.

Четыре микроавтобуса Mercedes Sprinter Cruiser, каждый на восемь-десять мест, намекали: когда-то у последователей Света была пора, когда они выезжали наружу группами — явно не только ради пиццы и боулинга. Трудно было вообразить, что это могли быть за вылазки, если не похищение привлекательных кандидатов для промывки мозгов и вовлечения в редеющие ряды культа — ради той или иной немыслимой цели. Нам казалось, что в последние годы Эммерих и его апостолы всё больше замыкались в себе, и обитатели Оазиса крутили спираль к агорафобии. Мир теперь приносил им всё, что нужно; следовательно, они могли отвергать мир с самодовольной уверенностью, что стоят выше непросветлённых масс.

При всей броскости и гламуре автомобильной коллекции, у гаража была атмосфера кладбища под луной. Ко мне вернулся старый страх перед большими многоуровневыми парковками. Я гадал, не следят ли за нами злые сущности — изнутри и из-под машин. Возможно, это чувство порождала техно-готическая архитектура помещения: странно ребристые стены, словно металл был органическим; сводчатый потолок, стянутый толстыми натяжными распорками, похожими на позвонки древнего сухопутного левиафана.