Он произнёс всё это с торжественным выражением, ровно, по-ученически, будто зачитывал отрывок из какого-то катехизиса. Потом снова широко улыбнулся и продолжил прежним эмоциональным пылом:

— Да, днём мы остаёмся в своих комнатах, отдыхая ради восторга поздних часов. Но мы не спим каждое мгновение господства солнца. Мы едим. Ухаживаем за собой. Тренируемся, читаем то, что разрешено читать, медитируем, готовим себя к тому, чтобы удовлетворять — и быть удовлетворёнными — как настроение поведёт. Когда приезжают гости, мы здесь ради вас. Каждую минуту ради вас. Господи, ребята, что ж это я — даю вам стоять? Садитесь, садитесь, давайте расслабимся вместе. Раз вы впервые… Как же это, наверное, захватывающе!… у вас будет много вопросов. Я ваш человек-ответ на дежурстве сегодня. Садитесь, садитесь.

Мы устроились на диване и в креслах вокруг низкого, строгого столика, который мог бы быть работой Рюльмана; на нём стояли футовые ар-декошные скульптуры экзотических танцовщиц — похоже, Чипаруса.

Скрытый Glock неприятно давил мне в правый бок, но я радовался, что он со мной. Почтительность Тима и его пылкая доброжелательность были глянцевой, как сахарная глазурь, плёнкой на куче гуано; даже если он и был искренним, под красивой глазурью оставалась куча дерьма.

Подхватив тон Пантеи, Бриджет наклонилась вперёд в кресле. С глазами, широко раскрытыми, как у ребёнка на картине Кина, она спросила:

— Ваши собратья по душе спят, подключённые к кислородным баллонам, как азиаты этажом выше?

Тим выглядел удивлённым и замешкался, прежде чем решил прибавить обороты на генераторе любезности — и вместе с тем уделить нам больше уважения.

— Вы из того класса посетителей, перед которыми открыты все двери. Простите, что я не понял этого сразу. Вы были скромны в том, как представили себя. Будьте уверены: желания, которые привели вас сюда, будут исполнены как минимум вдвойне, и трансценденция, которую вы ищете, станет вашей.

Эти слова звучали так, будто их произнёс корабельный капеллан. Потом социальный директор снова взял верх над сущностью по имени Тим:

— Двенадцать несчастных, которых вы видели спящими, — типичные Мужики. Они бы угнетали нас, если бы мы не запрягли их в лучшее дело и не перевоспитали. — Он улыбнулся, покачал головой и развёл руки, подняв ладони вверх, в жесте притворного отчаяния. — Что ещё делать с такими жалкими людьми? А вот мои собратья по душе и я — все беззаботные духи, освобождённые от любых цепей угнетения и невежества. Нам не нужна седация, чтобы спать, потому что у нас нет неудовлетворённых желаний, нет сорванных стремлений, нет сожалений. Мы живём, чтобы жить! Чтобы радовать друг друга и себя. Вы увидите! Вы тоже будете вознесены выше ожиданий, преображены даром совершенной свободы!

Если бы я всю жизнь был постоянным соискателем Единственного Истинного Змеиного Масла, меня бы так захватила экстатическая проповедь Тима о Пути, что я купил бы у него целую бочку того, что он продавал. Но вместо этого его болтовня усиливала мою тревогу, чувство, что, когда падёт второй башмак, это будет сапог великана.

Хотя Тима и ему подобных не оснащали шоковыми ошейниками и не держали под ежедневной седацией, до нынешнего состояния они, скорее всего, дошли не исключительно через убеждение, индоктринацию и духовную трансценденцию. По словам Пантеи, странная парочка из Республики Бибса снабжала Эммериха не только рекреационными наркотиками, но и фармпрепаратами, с помощью которых он управлял своими детьми души. Если то, что видела наша ясновидящая, было верно, Тим и его гротескная семейка могли и не знать, что получают химическое программирование через еду и питьё.

Пантея сказала:

— Комнаты в пяти коридорах на этом уровне заняты вашими собратьями по душе. Верно?

— Да. Верно. Это общий уровень. Здесь жизнь живут! Живут так, как нигде больше — в мире невежества и угнетения по ту сторону этих стен.

— Сколько у тебя собратьев по душе?

Он подался к самому краю кресла, улыбаясь и кивая. Сжал руки в замок и тряхнул ими, улыбаясь и кивая, будто показывая: вот это — вопрос в точку, и ответ непременно порадует и, возможно, даже взволнует её.

— Сейчас у нас сорок мужчин и сорок восемь женщин. Все — захватывающие личности.

Я невзначай глянул на часы. До заката оставалось больше часа. Только тогда дети души вылетят из своих комнат, как восемьдесят восемь летучих мышей в кормёжном неистовстве.

Тим сказал:

— Возраст — от пятнадцати до пятидесяти. Самые младшие выглядят совсем детьми. Вы будете очарованы ими. Самые старшие могут стать фигурой родителя, если вам этого хочется, — строгим дисциплинаром или не строгим, — и все до единого обладают поразительной внешностью. Сюда не берут ни одного искателя только потому, что он или она хочет следовать Пути. Мы избранные Светом. — В голосе прозвучала гордость. — Мы должны выглядеть… выглядеть особенно. — Он откинулся в кресле, принимая позу, в которой нам предлагалось любоваться его телосложением, лицом. — В Оазисе нет уродства. Уродство — следствие больного общества Мужиков, с которым мы развелись.