— Дело не в том, что он трус, — продолжил Спарки. — Он не трус. Он убил тех двух агентов ISA, которые наверняка убили бы меня и увезли бы Бриджет — одному Богу известно куда. Но он убил их машиной, прежде чем до конца понял, что происходит: одного — защищаясь, другого — наполовину случайно. Если дойдёт до перестрелки и хуже — а дойдёт, я говорю по опыту, — ему придётся нажать на спуск с холодным намерением. И это будет конец той невинности, которую он надеялся не потерять. Он это знает.

К моему удивлению, он выразил именно то, что я чувствовал, но не знал, что чувствую: печаль, возникающую от необходимости скоро признать, что я целиком принадлежу этому прекрасному, но тёмному миру, каким бы странным образом меня ни занесло в него; что я так же уязвим для порчи и так же способен на зло, как любой человек. Я, как и все, буду идти по высокому проволочному канату в цирке этого мира, стараясь сохранить хотя бы тонкую, светлую ниточку раскалённой детской невинности — и всегда помнить: когда дойду до дальней платформы, я могу оказаться уже не тем человеком, и вполне возможно — человеком, который мне не понравится. Самый лучший друг, который у меня когда-либо был, Литтон Ормонд, умер ещё невинным — мало или вовсе не испорченным собственными поступками. Но даже если бы я мог десятилетиями жить в своей квартире-студии, писать милые человеческие истории для регионального журнала, есть в закусочной Бинов, в выходные пересматривать любимые фильмы снова и снова, носить вещи в Dirty Harry Clean Now и целомудренно томиться романтической мечтой о Шароне Шимски — филателистке и внучке Джулиуса, — я всё равно не смог бы удержать детские добродетели и навсегда остаться чистосердечным мальчиком. Учитывая то, что мне предстоит сделать в Оазисе и в других подобных местах, пока ещё неведомых, если когда-нибудь, в жизни за пределами этой, мне доведётся встретить Литтона Ормонда, он не узнает меня по незапятнанной душе. Я буду запятнан глубоко. Я могу измениться настолько, что стану для него чужим, — и это казалось ужасным.

Пантея ткнула меня пальцем в грудь, словно знала: меня нужно вернуть в фокус настойчивым уколом.

— Фродо тебе о чём-нибудь говорит?

— «Властелин колец». Я обожал эти книги.

— Ещё бы. Фродо был героем?

— Да. Великим.

— После того как он нёс Кольцо Всевластья от Шира до злого царства Мордора — к месту, где его можно уничтожить, — кольцо развратило его. Он надел его.

— Только на мгновение. Он не сделал ничего злого.

— Потому что Голлум откусил Фродо палец, чтобы заполучить кольцо. Иначе Фродо уступил бы жажде власти.

— Мне хочется думать, что нет.

— Конечно, хочется. Это про тебя. Но Фродо потерял невинность и уже никогда не был по-настоящему дома в Шире, когда вернулся, — не был дома среди невинных хоббитов.

— Мне никогда не нравилась эта часть. Я хочу, чтобы он мог быть с ними дома, — сказал я.

— Конечно, хочешь. Но он всё равно был великим героем. Если бы он им не был, хоббиты погибли бы все до единого — и вместе с ними все прочие, у кого ещё есть место для невинности в сердце. Средиземье стало бы местом бесконечного ужаса. Мы — стражи. Aluf shel halakha. Legis naturalis propugnator. Нас призывают быть бичами. Мы принадлежим к тому достойному и необходимому месту между невинностью и порчей, которое называется долг. Так что либо встраивайся в программу, Куинн, — либо твоя судьба будет ранней, бессмысленной смертью.

Вытирая лицо, счищая пот, который был вызван не только жарой, вытирая ладонь о рубашку, я сказал:

— Ты не щадишь, да?

Она улыбнулась.

— А какой смысл?

— «Стражи»… Ты сказала, что это может быть квест, но теперь называешь нас «стражами» — и это звучит… как навсегда.

— Я говорила, что мы, возможно, отчасти в квесте — чтобы что-то обеспечить, но сейчас я не знаю, что именно является целью этого квеста. Зато я точно знаю, что быть стражами — причина нашего существования, и это никогда не изменится.

— Мы идём в Оазис, чтобы кого-то спасти?

— Ты знаешь столько же, сколько и я. Может, кто-то ждёт спасения. Может, много кто. Мы узнаем, когда магнетизм приведёт нас к задаче.

— Или… — надавил я, — мы идём туда, чтобы кого-то убить?

— Эммерих не уйдёт мирно. Если у него есть преторианская гвардия, нам, возможно, придётся убить многих, чтобы спасти немногих. Мы узнаем, когда узнаем.

Мне хотелось яснее понимать нашу миссию. Но я появился в этом мире как тайна, и той ясности, которую я хотел, я не имел права требовать.

— Ладно. Я в программе, — сказал я наконец.

Как странно: смертельная решимость ума, сердца и души одновременно была глубоко удовлетворяющей — и пугающей. Кино не подготовило меня к такой двойственности. Более того, я начинал подозревать, что кино не подготовило меня вообще ни к чему.

Бриджет подошла ко мне и обняла за талию — и обладала мудростью понимать: её прикосновение лучше любых слов. Из своего багажа Спарки достал запасные магазины — для своего оружия и для оружия Бриджет.

Бриджет сказала Пантее:

— До самого низа — длинный склон, и никакой растительности, чтобы укрыться, пока мы не окажемся там.

— Они нас не увидят. Он спит днём и живёт ночью.