Сестра Маргарет ещё не легла, и меньше чем через пять минут вернулась вместе с сестрой Терезой. Рыжие волосы у неё теперь были тронуты сединой — чего не было тогда, в те годы, когда Энни Пайпер под её руководством училась правильно ухаживать за собакой. Веснушки ярко горели на ровной бледной коже; лицо по-прежнему было свежим и простодушным, как всегда. Обнаружив четверых людей и найденного подкидыша-овчарку, она чуть вздрогнула, но тут же надела свою привычную маску робкой и смиренной души, как делала всегда, и, кротко устроившись в одном из офисных кресел, послушно согласилась ответить на несколько моих вопросов.

Уинстон занял коленное пространство под столом, оттуда наблюдая за происходящим, насторожив уши. Сестра Маргарет, казалось, сразу поняла: речь вовсе не о приблудной собаке. Про овчарку она не сказала ни слова — и даже не обратилась к нему.

Я видел, что сестра Тереза мучается сожалением из-за того, что так обманула младшую монахиню. Но она была не только монахиней — она была психологом; возможно, она уже начала замечать тревожные признаки в игре сестры Маргарет, которых прежде никогда не замечала.

Спарки закрыл дверь и встал перед ней, а Пантея заняла позицию спиной к одному окну, Бриджет — к другому. Сестра Тереза встала у шкафов с картотекой.

Большая часть просторного кабинета осталась мне — и я собирался этим воспользоваться. Я остался на ногах и начал ходить туда-сюда — не как прокурор-акула, вышагивающий перед свидетельской трибуной, а скорее воображая себя, по крайней мере в первые реплики, всё ещё измученным бывшим учеником, которого преследует потеря подруги.

— Сестра Маргарет, простите, что тревожу вас в такой час. Вы должны понимать: я бы не сделал этого, если бы это не было совершенно необходимо.

— Никакого беспокойства. — В её голосе, с лёгким ирландским оттенком, звучала дальняя музыка. Руки лежали на коленях, ладонями вверх. Пальцы уже начали сжиматься в кулаки, но она снова разжала их.

— Сестра Тереза любезно согласилась привести вас сюда, — сказал я. — Она знает, какая мука меня гложет. Тогда, когда мир казался мне пугающе перекошенным и мне не хотелось в нём оставаться, она спасла мне жизнь.

Я смотрел на сестру Маргарет, а она ждала без комментариев — словно молчание между нами в такой ситуации было вполне обычным.

— Вы знаете об этом, сестра Маргарет?

— Это было время великой тревоги для всех нас. — Она сложила руки, будто вспоминая саму идею молитвы.

Я перестал ходить и сел на край стола.

— А теперь эти тёмные воды снова затянули меня. Я потерялся — и пришёл к вам.

Её рот едва шевелился; слова выходили из неё так, словно чревовещатель вдувает голос в куклу на сцене:

— У меня нет… нет способности.

— Простите. Я не понимаю.

— Я человек простой. Все это знают. У меня много ограничений. У меня нет способности ни на что, кроме веры. Сестра Тереза — терапевт, она лучше слушает, у неё сердце добрее, чем у меня.

Я увидел, как у сестры Терезы нахмурились брови: младшая монахиня слишком уж густо намазывала смирение.

После ещё одной паузы, которую допрашиваемая не попыталась заполнить, я сказал:

— Я уверен, вы помните Энни Пайпер.

— Конечно.

Мы снова помолчали. Если бы она была лишь тем, кем казалась, лишь человеком, она была бы странной птицей.

Она поняла, что должна сказать больше.

— Трагедия. Я часто думаю об Энни.

— Да, представляю. — То, что я сказал дальше, было правдой — насколько доходило. — Её нашли.

Сестра Маргарет быстро подняла глаза — и тут же опустила взгляд на свои руки, прижав их друг к другу, будто в мольбе.

— Сестра, разве вам не интересно, где её нашли?

Она кивнула.

— Хочу знать… но боюсь услышать.

— Почему вы боитесь?

— После стольких лет…

— Да?

— Как эти новости могут быть хорошими?

— Вот сейчас вам и пригодится способность к вере. Энни держали в отдалённом месте в округе Пайма — в том, которое называют Оазисом.

Она снова встретилась со мной взглядом.

— Там же держали Кейко Исигуро. Чтобы пользоваться ею. Насиловать и иначе издеваться.

Сестра Маргарет закрыла лицо руками.

Когда показалось, что она может просидеть так столько, сколько ей позволят, я сказал:

— Руки нам даны не для того, чтобы прятаться от уродства мира, сестра.

Опуская пальчатую вуаль, она посмотрела на меня — и этот взгляд был сделан плохо, слишком чрезмерно, словно карикатура на робкого и простого человека. Лицо у неё стало пустым и безучастным, глаза — пустыми, как у простушки; а простушкой она точно не была.

— Сестра. Legis naturalis propugnator. Что это значит?

Её поза пустоты рассыпалась, обмякшие черты напряглись, но она изобразила недоумение.

— Aluf shel halakha. Что это значит? — спросил я.

Она знала — но не хотела произносить, будто эти слова были заклинанием, которым она уничтожит себя.

Я шагнул к ней и протянул руку.

Она уставилась на мою ладонь, пока не поняла: я не отступлю. И снова, приняв роль робкой и послушной служанки Истины, сделала то, чего я требовал, — взяла меня за руку.