– А вы и впрямь любопытный экземпляр, барон, – проговорил он. – Понимаете теперь, отчего я приехал лично? Таких, как вы, мы не торопимся ломать. Мы вообще никуда не торопимся. Людей в нашей команде немного, но вы зря нас недооцениваете. Тот, кого вы одолели в лесу, был из наших. Только грубой выучки.

Речь явно шла о Тенелисте.

Пока он говорил, не заметил, как от стула отделилась небольшая веточка – один из фамильяров Ярины. Он осторожно забрался к нему в карман и скрылся там. Теперь Норов уйдет из этого дома вместе с моим шпионом.

– Он топор, а я игла, – продолжил Норов. – Всё наше ремесло в одном: брать чужую жизнь и латать ею свою. Оттого он и старился быстрее, чем чинил себя, и прятал лицо. А вы, барон, чужого не берёте. Вы живое растите, лечите, поднимаете мёртвое. Так не умеет никто из нас. Оттого над топором и над иглой есть рука, что нас держит. И этой руке вы любопытнее всех.

Больше он не обронил о своих ни слова. Поднялся, одёрнул сюртук и снова сделался светским гостем, которому пора к шампанскому.

– Благодарю за беседу и за гостеприимство, – он склонил голову. – Вечер чудесный, барон. И, право, не зря я приехал. Кое-что я тут уже приобрёл.

Он улыбнулся напоследок чему-то своему и вышел, мягко прикрыв за собою дверь.

Я ещё с минуту сидел над оплывающей свечой.

Первым делом меня кольнуло желание подняться и пойти за ним следом. Поглядеть, к кому он подойдёт в зале, что возьмёт, с кем перемолвится у выхода. Я даже привстал, но тут же опустился обратно.

Толку с такой слежки было бы немного. Человек, что годами ходит за чужими спинами и сам остаётся тенью, мою опеку раскусит в один взгляд. Тронуть его на людях я всё равно не мог. Чем бы он там ни разжился на торгах, оно никуда не денется, и книга лотов всё запишет честь по чести. Догоню уликами, не сапогами.

Так я себя и урезонил. Поднялся, задул свечу и вышел в коридор, всё ещё перебирая в уме его слова про топор, иглу и руку наверху.

Закончить эту мысль мне не дали.

Из кабинета я вышел в самую сумятицу.

В дальнем конце залы, у помоста, сгрудились гости. Над их головами плыл сердитый гул, какой бывает перед хорошей ссорой. Норова я нигде не приметил. Видно, ушёл.

Я двинулся к помосту. По дороге Круг Тишины сам собой подобрал настроение залы, и среди десятков сердец одно билось уж очень спокойно для общего переполоха.

Слишком ровно для человека, у которого на глазах начинается ссора. Что ж, к нему я подойду позже.

Кажется, пока я болтал с Норовым, кто-то решил провернуть тут свои личные интриги.

На помосте стоял незнакомый мне господин, плотный, с багровым лицом и бакенбардами в седине. Перед ним лежала раскрытая шкатулка, а в ней на бархате отливал серебром оклад старого образа.

– Подделка! – прокричал господин, тыча пальцем в шкатулку. – Я двадцать лет такие оклады собираю и подлог чую за версту. Обманываете вы нас! Чернение новое, ему от силы год. За старину тут просят, а подсовывают вчерашнюю поделку!

Оценщик из Волгина побледнел. Для него такое обвинение хуже пощёчины, оно било по чести его ремесла, а заодно и по чести моего дома.

– Господин Брюханов, – выговорил он, – клеймо подлинное, я голову готов прозакладывать...

– Голову? – Брюханов побагровел ещё гуще. – Да у вас тут полрынка таких голов, и все об заклад бьются!

В зале зашептались. Кто-то уже косился на свои покупки, прикидывая, не всучили ли поддельного и ему. Ещё немного, и весь вечер пойдёт прахом, а молва разнесёт по губернии, что у барона Дубровского торгуют гнилью.

Допустить этого я не мог.

– Господа, – я поднялся на помост и встал между оценщиком и спорщиком. – В моём доме гостя не обманывают, на то моё слово. Но и честного оценщика чернить при всех не дам, пока спор не решён по уму.

Брюханов набычился, готовый спорить и со мной, да я не дал ему вставить слова.

– Поступим так. Вещь отложим. Завтра при свете дня её осмотрят оценщик и двое из вас, кого выберете сами, хоть барон Куликовский, хоть барон Яролов. Решат, что подлинная – господин Брюханов забирает её по своей цене и приносит оценщику извинения. Решат, что подделка – я возвращаю деньги всем, кто сегодня усомнился в своей покупке, и сам разбираюсь, откуда взялась гниль. По рукам?

Брюханов напрягся. Деваться ему было некуда. Откажись он от честного осмотра, и выйдет, что брехал для красного словца. Согласись, и склока обратится в честный разбор.

– По рукам, – буркнул он наконец.

Зала выдохнула, и я спустился с помоста. Опасный миг прошёл, гости вернулись к вину и разговорам, оценщик с благодарностью кивнул мне.

Но я не забыл то, что почувствовал. Во время ссоры присутствовал рядом кто-то со спокойным умом и ровным сердцем. И я уже догадался, кто это.

Через Круг я отыскал его снова и пошёл на этот спокойный, довольный стук. Привёл он меня в боковой закуток у окна, где, отвернувшись от залы, стоял Нефёдов. Коллекционер прятал что-то во внутренний карман сюртука и был при этом до того доволен собой, что аж весь заблестел.