Лиза ещё раз поморщилась от своих мыслей и по привычке взглянула в дальний угол комнаты. Там, у окна, стоял мольберт с незаконченным портретом Всеволода. Ночной свет ему шёл больше утреннего, при светильнике тени под скулами казались глубже и живее.

Она чуть улыбнулась, разглядывая знакомые до последнего штриха черты. Потом прикусила губу и опустила взгляд. Никто и никогда не должен этого увидеть, вот что следовало помнить в первую очередь!

Лиза подхватила холст и быстро спрятала его в шкаф, за зимние платья, которые уже были приготовлены к холодам. Уже прикрывая дверцу, Лиза замерла, потому что до неё вдруг дошла вся глупость этой затеи. Она ведь, если вдуматься, живёт в живом доме. В том самом доме, который вырос из леса, а лес подчиняется Всеволоду и докладывает ему обо всём, что происходит на его землях. Вдобавок по этому дому летает призрак его деда, которого она не видит, зато призрак её, надо полагать, видит прекрасно. А ещё есть белка-фамильяр, которая вечно сидит у хозяина за пазухой и наверняка передаёт ему каждую мелочь. Сложно тут хранить секреты!

Девушка сняла с кресла шерстяную ткань и тщательно укутала портрет, прежде чем спрятать его в шкаф. Так будет спокойнее, хотя от леса, призраков и белки ткань, разумеется, не спасала. Уничтожать картину рука бы всё равно не поднялась.

Ей хотелось хотя бы закончить работу, довести до ума глаза, в которых пока не хватало той спокойной усмешки, с которой Всеволод встречал любые беды. А потом, чем чёрт не шутит, подарить портрет ему и во всём признаться.

Она тряхнула головой, отгоняя эту мысль подальше. Нет, вот это было бы уже слишком даже для её ночных фантазий. Между ними лежала огромная разница в положении, и никакой портрет эту пропасть не сомкнёт. С ним должна быть какая-нибудь высокородная дворянка, как минимум дочь знатного барона. Юная, лет шестнадцати, максимум восемнадцати, со свежим личиком, приданым и полезными для рода связями. Так устроен этот мир, и барон Дубровский, при всех его странностях, остаётся бароном. Но уж никак не Лиза из обнищавшего рода, целительница на жалованье, чьи руки по локоть в чужих болячках.

К тому же она прекрасно видела, как к нему подбивает клинья Ярина. И пусть та тоже была из обедневшей семьи, по статусу она подходила Всеволоду куда больше. Вдобавок Лиза знала, что Всеволод давал Ярине некоторые обещания... Это злило её сильнее всех капризных стариков вместе взятых. Настолько, что Лиза и сейчас не заметила, как сжала кулаки, и опомнилась только тогда, когда ногти впились в ладони. Она разжала пальцы, посмотрела на четыре белых полукруга на коже и глубоко вдохнула, как учила пациентов перед болезненными процедурами.

И что ей, спрашивается, со всем этим делать? У неё нет ни единого шанса, и она это отлично понимает. Всё, на что её хватает, это плакать ночами и рисовать картины от полнейшей беспомощности. Замечательный арсенал для взрослой женщины, которая зашивала любые раны и не морщась вправляла вывихи здоровенным охотникам. Что же ей теперь, до конца жизни сидеть тут и лечить неблагодарных пациентов, которые вспоминают о благодарности только после того, как их ткнёт носом кто-нибудь мужского пола? И дальше притворяться невозмутимой, всё принимающей и заботливой, какой отец учил её быть с самого детства? Как же ей всё это надоело до самого нутра!

Гребень в её руке дрогнул и с треском прошёлся по волосам, выдирая спутанные пряди без всякой жалости. Лиза подняла глаза и поймала своё отражение в зеркале: ноздри раздуты, губы сжаты в белую нитку, на скулах горят два ярких пятна, а в руке зажат гребень с застрявшими в зубьях волосами. Хороша целительница, нечего сказать, хоть саму отпаивай успокоительным. Плотина, которую она возводила месяцами, трещала по всем швам, и подпирать её с каждым днём становилось труднее. Ещё немного, и всю эту тщательно запруженную воду прорвёт наружу, прямо на глазах у пациентов, у отца, у него…

Она отложила гребень, упёрлась ладонями в столешницу и стояла так, пока пятна на скулах не погасли, а дыхание не выровнялось до привычного, спокойного ритма. В очередной раз Лиза утрамбовала все эти мысли поглубже, туда, где им и место, надела свежий передник, поправила перед зеркалом воротничок и вышла к завтраку с дежурной улыбкой на лице.

В столовой уже пахло кашей и свежим хлебом, Степан хлопотал у буфета, а за окном занимался обычный, ничем не примечательный день.

– Как спалось? – внезапно спросил Всеволод, стоило ей сесть за стол.

Лиза от неожиданности едва не выронила ложку. Вопрос был самый обыкновенный, из тех, что люди задают друг другу каждое утро, но в том-то и дело, что Всеволод таких вопросов почти не задавал. Обычно его интересовали санаторий, пациенты, запасы трав и прочие дела, а тут вдруг “как спалось”.

Она была благодарна ему за многое. Он как минимум дважды спас её жизнь, а потом и отца её вытащил. И втайне ей очень хотелось, чтобы он вот так интересовался почаще. Не целительницей Елизаветой Павловной, а просто ею.