И к концу дороги у меня появилась кое-какая мысль, как можно эту энергию утилизировать без вреда для леса. Этот план действий я и перебирал в голове, когда сошёл на землю недалеко от своего поместья, ближе к ужину.

Но только я собрался зайти внутрь, как прямо на крыльце передо мной материализовался Валерьян.

– Вот ты где шастаешь, внучок.

Дед висел над крыльцом в своей любимой позе, заложив полупрозрачные руки за спину, и глядел на меня с видом ревизора, заставшего приказчика за растратой. Вид этот я знал прекрасно: это означало, что у Валерьяна есть новости и он намерен извлечь из их подачи максимум удовольствия.

– Что-то от тебя сегодня перегаром не несёт, – усмехнулся я, останавливаясь на нижней ступеньке.

– Бездельничал, значит, раз ещё на шутки сил хватает, – проворчал дед и вдруг подплыл ближе. – А я, между прочим, предупредить тебя хочу.

Он перешёл на заговорщицкий шёпот, хотя во дворе не было ни души из тех, кто мог бы его увидеть, и оглянулся по сторонам с видом опытного конспиратора. Судя по тому, как дед растягивал паузу, новостью своей он дорожил и подавать её собирался по всем правилам театрального искусства.

– Слушаю, – вздохнул я, не ожидая ничего хорошего.

Вот прямо-таки чувствовал, что удача моя из сияющей чащи решит испариться именно в этот момент.

– Я тут ночами за всеми слежу, – начал Валерьян. – Ну, ты же знаешь, призраки спать не умеют, а заняться чем-то надо. Дом сторожу, между прочим, лучше любого пса. Так вот. Последнее время Лизка твоя по ночам плачет. А почему? Это ты уже у неё сам узнавай.

Глава 4

Я тихонько приоткрыл дверь спальни Лизы и остановился на пороге. Открылась она без единого скрипа, и удивляться тут было нечему. После недавнего ремонта в моём доме ни одна дверь не скрипела и совершать такую пакость уже не будет, потому что теперь этот процесс контролирует сам лес. Петли здесь в прямом смысле живые, и смазывать их не надо: дерево само питает их соком, как питает весной почки.

Эх, что-то совсем не о том я думаю, заходя среди ночи в комнату женщины. Вот ведь ирония судьбы: сначала Ярина ко мне по ночам заглядывала, а теперь я сам крадусь к Лизе, правда, совсем с другими намерениями.

Слова Валерьяна о ночных слезах весь вечер не шли у меня из головы, и, дождавшись, когда дом затихнет, я отправился разузнать всё сам.

Но решил, что в простом разговоре Лиза всей правды не выдаст, раз молчала столько времени. А потому пошёл так.

Я тихо пролез в спальню и сразу увидел тёплый свет от светильника. Выходит, Лиза этой ночью и правда не спала.

Она сидела в дальнем углу комнаты, возле холста с красками, вполоборота ко мне. Домашнее платье, накинутая на плечи шаль, собранные в небрежный узел волосы, из которого выбилась одна прядь и падала ей на щёку.

Мольберт, краски и кисти я сам выбирал в Волгине и подарил ей на день рождения, который был этим летом. С тех пор она успела написать пару картин, но времени на любимое занятие у неё вечно не хватало: санаторий, пациенты, мои егеря со своими вечными болячками. Она, впрочем, никогда на эту нехватку и не жаловалась.

Так вот, оказывается, что она делает по ночам, когда весь дом смотрит десятый сон. До этого я видел у неё только карандашные наброски, да и те мельком.

Меня она не заметила и продолжила рисовать. Кисть в её пальцах двигалась медленно и уверенно, короткими бережными касаниями, и с каждым касанием Лиза чуть склоняла голову набок, оценивая работу. Ни грусти, ни слёз я не увидел: плечи у неё были ровные, дыхание спокойное, а в уголках губ пряталось сосредоточенное упрямство, знакомое мне по её работе в лечебнице.

Видимо, этой ночью я пришёл слишком рано. Может, оно и к лучшему, ведь ни одна девушка не хочет, чтобы её застали в слезах посреди ночи, да ещё и без предупреждения. Я уже начал понимать, что решение прийти сюда среди ночи было больно опрометчивым.

Однако то, что я разглядел далее, задуманному разговору, как мне показалось, тоже способствовать не будет.

Потому что Лиза на этом холсте рисовала меня!

С холста прямо на меня смотрело моё собственное лицо, и написано оно было уже больше чем наполовину. Я увидел, как тонкой кистью она выводит черты этого лица, как осторожно наносит краску в тени под скулами, как правит линию подбородка, отклоняется, щурится и снова подносит кисть.

Всё это она делала по памяти, не отрываясь ни на мгновение, и по этой памяти выходило, что Лиза разглядывала меня куда внимательнее, чем я думал. Свет светильника ложился на холст ровным золотом, и лицо на портрете казалось живым. Причём смотрел этот нарисованный я мягче, чем привык смотреть на себя в зеркале настоящий. Похоже, именно таким целительница меня и видела все эти месяцы.

На несколько минут я попросту залип, стоя в тёмном проёме и боясь пошевелиться. В прошлой жизни мне доводилось видеть свои портреты: их заказывали к юбилеям фирмы услужливые заместители, и висели те портреты в переговорной, нагоняя тоску на посетителей. Ни один из них не имел ничего общего вот с этим холстом, написанным ночью для самой себя.

– Мне кажется, здесь всё очевидно, – подал голос Пушок.