Мог бы, если бы стоял на своих двух без этих ебаных палок. Я и без того в бешенстве, что предстал перед ней в таком виде.

Сука… даже до гостиной не мог нормально дойти. Позорник, блядь.

Я не видел ее лица, когда едва не рухнул, споткнувшись о собственную боль, но, надеюсь, в нем не было жалости.

Хотя, судя по тому, сколько в ней ненависти, до жалости там далеко. Она даже не дернулась подбежать и помочь, как регулярно делает моя мать, так что жалостью там и не пахнет. Но мне она и не нужна. Жалость. Только не от нее.

Багиров трогается с места, и внутри, от осознания, что она сейчас уедет, что-то сдвигается. Как титаническая плита, из-под которой выползают черви сомнения. Они неприятно шевелятся. Где-то под ребрами. Вокруг сердца. В легких. Разъедают изнутри осознанием необратимости.

Я сглатываю, продолжая стоять у окна, пока из поля зрения не исчезает копна рыжих волос.

Даже не обернулась и не посмотрела на дом. Даже не попыталась убедиться, что я не вышел следом.

А чего я ждал?

Мама нежно проводит ладонью по спине, и я слышу, как она всхлипывает, но это лишь раздражает, и я, освободившись от ее жалостливого прикосновения, со злостью ковыляю на костылях прочь.

Направляюсь в ванную. Закрываю за собой дверь, балансируя на ненавистных костылях, а потом отшвыриваю их и впиваюсь руками в раковину.

Скалюсь от боли и беспомощной ярости.

Она уехала, и какого-то черта это выворачивает наизнанку. Вот просто пиздец.

Будто приехала только для того, чтобы разворошить мою душу как гребаное осиное гнездо. Разорвать когтями. И вытащить все наружу. Напомнить о себе, а после оставить труп моего чувства вины.

Я совершенно не представляю, как эту ситуацию можно исправить. И хочу ли я, блядь, ее исправлять?

Да, я готов выполнить свой долг и платить Лене деньги, сколько того потребует содержание ее и ребенка. Но нужно ли что-то большее? Эмоциональные обязательства? Встречи? Общение?! Я ведь вроде бы хотел, чтоб она держалась от меня как можно дальше. Так какого хуя тогда сейчас, когда она удаляется, мне не становится легче?

Какого, блядь, хера я хочу позвонить Багирову и потребовать, чтобы он развернул машину?

Для чего, мать вашу?!

Для чего…

Дыхание тяжелое. Порывистое. Взгляд сосредоточен на пальцах, костяшки побелели от того, как сильно я сжимаю мраморные края раковины.

Сам, сука, виноват. Не смог найти нужных слов тогда, да и не хотел их искать. Хуево было. И кроме понимания, что возвращение в спорт теперь под большим вопросом, я и думать ни о чем не мог.

Даже врать не буду. О Лене не думал, потому что все, что кипело внутри, автоматически направлялось на нее. На девушку, которая стала моим самым настоящим проклятием.

Думал ли я тогда о последствиях незащищенного секса? Нет. Плевать на все было, даже на собственную жизнь. Полное отторжение мира. И чем быстрее я приходил в чувство, тем сильнее терял себя. И да. Винил и ненавидел ее. Просто, сука, от беспомощности. От безысходности.

Ненавидел до того самого момента, пока она не заявилась ко мне. Сегодня. Первым порывом было выставить ее к херам собачьим. И всех причастных к этому, мать вашу, сюрпризу.

Но когда увидел ее… бледную, напуганную, исхудавшую, что-то надломилось во мне. Переклинило. Будто в отражение посмотрел и столкнулся с таким же сломленным человеком. Что-то знакомое я увидел в ней, и тошно стало, когда понял почему.

Лена больше не сияла. Тусклые волосы, бледное лицо, впалые щеки. Той девушки, что когда-то забралась мне под кожу, больше не было. Только ее блеклая тень.

Мы оба блеклые тени прежних себя. И мы сами это сделали с собой.

В большей степени я, сейчас я готов это признать.

Мне тошно от моей трусости, в какой-то момент даже безразличия. Тошно, что оттолкнул ее. Грубо. Необоснованно грубо. Просто не хотел я тогда ничего. И найти подходящих слов не было ни сил, ни времени. А теперь, наверное, уже поздно для слов.

Удушливый смешок срывается с губ, и я качаю головой, испытывая к себе отвращение.

За последние три месяца это ощущение стало нормой. И дня без него не проходит. Но сегодня оно достигло предела.

И когда я нахожу силы посмотреть на свое никчемное отражение, начинаю орать и кулаком разбиваю стекло.

Звон оглушает, отражение исчезает в мелкой паутине трещин, а теплая капли крови соскальзывает по пальцам и разбивается о белый мрамор глухой болью…

13

— Ну вот зачем ты так с собой? — причитает мама, забинтовывая травмированную руку. Кровь пропитывает белоснежную марлевую ткань, но мама перекрывает расползающееся пятно новым слоем. — Себя не жалко, так хоть обо мне подумай. У меня уже сердце болит, — выдыхает она надломлено. И только заканчивает фиксировать повязку — я выдергиваю руку, несколько раз сжимаю и разжимаю пальцы.

— Спасибо, — напряженно двигаю челюстью, зная наперед, что матери не понравятся мои слова. — Мам… Я хочу, чтобы ты уехала.