— Тогда… куда ты меня везешь?

— К вашему папаше, мозги вправлять.

Мои глаза распахиваются.

— Сейчас?!

Багиров расслабленно пожимает плечами.

— Не вижу смысла тянуть.

— Багиров! Нет! Мне нужно время!

— Сообщишь ему из роддома?

От страха у меня скручивает живот.

— Нет, но… я хочу отдохнуть с дороги… собраться с мыслями…

— Собирайся. У тебя почти час свободного времени.

8

Багиров останавливается рядом с домом, который мне уже хорошо знаком.

Слишком хорошо знаком.

И в который меня однажды привез, не особо спрашивая, тот же самый человек.

Будто сейчас судьба смотрит откуда-то сверху и смеется над тем, как иронично все повторяется.

Болезненные страстные воспоминания врываются в душу, и я зажмуриваюсь.

Мы в одной ванной…

Сброшенная мокрая одежда…

Голые в большой кровати…

Его голова между моих ног…

Мои губы вокруг его члена...

Внеплановый завтрак с его мамой и по совместительству самой чудной и доброй женщиной.

Ссора, которая становится первой трещиной, и крохотный ручеек горькой правды выливается из меня вместе с наивной верой, что этот человек ее заслуживает…

Господи, это место хранит в себе столько неправильных и одновременно самых лучших воспоминаний в моей жизни, что прямо сейчас я ненавижу этот дом.

Ненавижу, потому что знаю: когда я войду в него, все, что я помнила до этого момента исчезнет и сменится тупой реальностью, в которой больше нет наивной глупой девушки, влюбившейся в парня с самым жестоким сердцем…

— Готова?

Голос Багирова вырывает меня из мыслей, и я в ответ бросаю на него такой взгляд, что Илай все понимает без слов.

— Ладно. Будешь импровизировать. Иногда это срабатывает даже лучше заготовленного плана.

— Я тебя ненавижу, — сухо выдаю я.

— Послушай, Лен. Я знаю, что это непросто. И прошу тебя сделать первый шаг, потому что он влюбленный идиот с разбитым сердцем из-за своего дерьмового характера, ясно? Идиот, который лишился всего. И спорта, и любимой девушки.

Чушь!!!

По крайней мере, последнее.

Я не его любимая девушка. И никогда ей не была.

Втягиваю носом воздух, пытаясь заполнить грудь пустотой, а не эмоциями, которые, против моей воли, оживают внутри от услышанного.

— Это нечестно, Багиров! — стискивая кулаки, шиплю я. — Все эти месяцы, даже не зная о беременности, в глубине души я ждала его. Ждала хоть малейшего знака, что нужна ему. Простого признания, что он погорячился и жалеет о сказанных словах, которые разбили МОЕ сердце! Все. Эти. Гребаные. Три. Месяца! — стучу кулаком себя по бедру, отбивая каждое слово, теряя контроль над собой.

— Я ждала первого шага от него, он должен был его сделать, но так ничего и не сделал, — срываюсь на шепот. — Ни-че-го! И вот я здесь! — развожу руками. — Потому что я в полной заднице и нуждаюсь в его помощи, ведь он отец этого ребенка! Это из-за его гребаных сперматозоидов во мне растет маленькая жизнь, и теперь я должна засунуть остатки поистрепавшейся гордости в жопу и после всего дерьма приехать к нему первой! И мне плевать, какой у него период! Правда, Багиров, пле-вать! Потому что благодаря той чудной ночке непростой период у меня затянется на ближайшие восемнадцать лет!

Выплюнув каждое слово, дергаю ручку и выпрыгиваю на улицу, нуждаясь в свежем воздухе.

Хватаю его ртом, в ужасе думая, что через несколько минут встречусь с тем, кого сейчас ненавижу всей душой. Ненавижу за то, что люблю его, и ненавижу за то, что ждала его, а он просто забыл обо мне!

Глаза начинает печь от подкатывающих слез, и я агрессивно тру их кулаками.

Слышу, как Багиров хлопает дверью и как хрустит под его кроссовками гравий, а потом тяжелая ладонь опускается мне на плечо.

— Идем, Твихард.

Сдавленно выдохнув, опускаю руки и позволяю вести себя туда, где я не хочу быть при нынешних обстоятельствах.

Без стука Илай входит в просторный коридор, где мы почти одновременно скидываем обувь.

На ходу расстегивая ветровку, стараюсь не смотреть в сторону гостиной, где на диване я получила оргазм от трения об долбаный член Самсонова.

От воспоминаний во мне вспыхивает пожар, который сейчас абсолютно неуместен. Но гаснет он чертовски внезапно: я замерзаю на месте, когда мы бесшумно заходим на кухню.

У плиты воркует Надежда Александровна, она что-то рассказывает уткнувшемуся в телефон сыну, на котором и останавливаются мои расширенные глаза.

Участившееся сердцебиение отдается гулким эхом в груди.

Ладони потеют, и я стискиваю их в кулаки, с щемящим, полузабытым чувством изучая Глеба.

Его волосы стали длиннее, гуще и небрежней. На когда-то гладковыбритом лице темнеет щетина, впалые щеки подчеркивают заострившиеся скулы, а пустой взгляд, который будто чувствует мое присутствие, поднимается на меня.