Прикинул и отбросил, мелочно выходит, да и земля не моя, пусть у старосты голова болит. Хотя один лагерный пункт в смету просится вполне законно, солдаты на днях прошагали прямо по свежей заливке канавы у столба силы, и свидетель имеется, Хорг орал на них полдня. Стражник у ворот подтвердит, у него от того ора до сих пор звон стоит. Но это прибережем, начнут наглеть дальше — припомню всё разом.

Смета тем временем росла не по дням, а по минутам. Следом за кирпичом посчитали навес, где выбили стойку и просадили угол кровли, а это жерди, перевязка и два человекодня работы. Куча глины с соломой тоже не сама себя сюда принесла, ее месили и таскали работяги, а солдаты раскидали ее в поисках клада, так что вписали перемес заново и просушку, отдельной строкой пошла очистка от следов доблестных сапог.

— О! — указал я в сторону. — Куст помят!

— Куст? — Тобас проследил за моим пальцем. — Этот, что ли? Так это ж обычный куст, вон сколько таких по берегу.

— Он у нас тут один. — поднял я палец вверх, — Пиши: куст обыкновенный, одна штука. Посадка нового и услуги травника Эдвина по приживлению.

— А услуги почем? — он уже во всю выводил обоснование, не отвлекаясь на бредовость происходящего.

— По прейскуранту травника, не знаю... — развел я руками, — Эдвин при свидетелях грозился брать за лечение деньги, вот пусть армия и выяснит, шутил он или нет.

Дальше в список отправился берег, потоптанный до состояния деревенской площади, и я вписал усложнение будущих раскопок под фундамент мостков, плюс десять медяков сверху.

— Хых! Пишем... — Тобас уже не спорил, только ухмылялся и строчил.

— Это еще что. — усмехнулся я, — Токарный станок: попытка расковырять станину. Осмотр и протяжка клиньев, полдня мастера.

— Это медяков пять?

— Мастера, говорю же! — я поднял палец для важности. — Мастер у нас товар единичный. Пиши пять серебряков.

— Тоже, что ли, в мастера пойти... — Тобас задумчиво пожевал кончик пера.

— Ладно, еще пять вписывай.

— За что хоть? — вписать он вписал, уточнять решил после.

— Услуги писаря, — я кивнул на его дощечку.

— Во, другое дело! — одобрил Тобас и тут же насторожился. — А не многовато?

— Да всё равно вряд ли выплатят сразу... Пиши дальше: простой бригады на время обыска, поголовно, в днях. Отдельно моральная компенсация подмастерью за незапланированный полет. И еще мыловары… — У мыловаров диктовка забуксовала. Тетки как раз мешали варку, пар шел ровно, и на нас никто даже не оглянулся. — вот тут даже не знаю, если честно.

— Может, испуг? — с надеждой предложил Тобас.

Мы еще немного посмотрели на эту невозмутимую варку.

— Не поверят.

— Жаль, — пункт он вычеркнул, и по лицу читалось, что за мыловаров ему обидно больше всех. — Ну что, всё? — выдохнул Тобас, когда бумага закончилась с обеих сторон и последние пункты пошли уже вдоль кромки.

— Погоди...

У навеса, среди черепков, лежало то, что осталось от формочки. Глина из голема раскололась на три части, и рунная вязь на стенках погасла до последнего штриха.

— Нет, ну они точно попали, — только и выдавил я.

— Оу, — Тобас подобрался. — И во сколько оценишь?

— А сколько нынче стоят рунные артефакты? Мне вот тоже интересно.

Таких цифр я не знаю, и никто в округе не знает, так что оформили по-взрослому: возврат в изначальном виде либо компенсация равнозначным артефактом, а до момента компенсации отдельным счетом идет простой, десять серебряков в день, и это по самому скромному расчету. Формочка ведь не украшение, заготовки из нее выходили десятками за день, и каждый потерянный день теперь чьи-то деньги, например мои или вообще всей деревни.

Черновик получился, мягко говоря, живописным, и переписывать его начисто пришлось в двух экземплярах, как велел Кральд. Тобас стонал и разминал пальцы, а во втором экземпляре почерк стал заметно злее, буквы будто толкались локтями. Место он, кстати, снова не рассчитал, и куст обыкновенный опять уехал за пределы основного текста, опыт не пропьешь.

— Хотя... — я поднял верхний лист проверить, не забыли ли чего, и осекся. — А это что за хрень?

— Что, ошибся где? — Тобас заглянул через плечо. — Да нет вроде, грамотно всё, хоть и криво. Вон, я даже место под печати оставил.

— Да погоди ты с печатями...

В листе сидела Основа, немного, россыпью тонких нитей вдоль строчек, но сидела прочно, а в гуще этих нитей уже завязывался крохотный узел. Бумага с зачатками структуры, в мире, где система баронскую грамоту и в грош не оценила. Хотя то ведь была бумага из столицы, светлее этой и тоньше, но при этом пустая насквозь, вместе с чернилами. А здесь Основа течет вовсе не в листе, она сидит в чернилах, в каждой букве и в каждой цифре.

— Ты где чернила взял? Тоже Кральд выдал?

— Ну да. Только чернила отцовские, — Тобас замялся. — А что?

— А из чего они, знаешь? — ну а вдруг, просто очень уж попахивает дарами леса.

— Так все знают, из чернильной травы. — совершенно невозмутимо выпалил он, будто озвучивал какую-то прописную истину, — Растет далеко, пачкается жутко, но собиратели ее иногда добывают, специально для лорда. Стоит дорого, а добыть еще поди сумей.