Телега с грохотом вкатилась на брусчатку. Лошадь фыркнула, косясь на галдящих детей.

На крыльцо высыпали воспитанники. Спица, Грачик, Даша — все тут. Смотрели они на нас с недоумением. Картина маслом: пятеро грязных, невыспавшихся оборванцев пригнали кучу мусора.

— Эт че такое? — скривился долговязый парень. — Сенька, ты теперь помойщиком заделался? Хлам какой-то приволок.

По толпе пробежал смешок.

— Дрова это, — хрипло сказал я, спрыгивая с подножки телеги. Ноги отозвались тупой болью. — Топить чем будете, умники? Паркетом?

— Сами этот мусор и таскайте, — фыркнул кто-то. — Нам мараться негоже.

Тут я почувствовал, как внутри закипает раздражение. Мы всю ночь горбатились, рисковали свободой, мерзли в ледяной воде, чтобы эти дармоеды жрали кашу в тепле. А они носы воротят.

— А ну цыц! — рявкнул я так, что вороны с вяза сорвались. — Слушать команду! Старшие — к телеге! Дрова — в дровяник, живо! А остальное в кладовку.

Толпа загудела, но с места никто не сдвинулся.

— Ты нам не указ. Ты тут никто.

Это было ошибкой.

Сивый, который хотел спать еще больше меня и у которого нервы были натянуты как струна, молча шагнул вперед. Короткий замах — и звонкая оплеуха развернула говорящего на месте. Парень охнул, хватаясь за щеку.

— Тебе че сказано, баклан? — тихо, но страшно спросил Сивый. — Глухой?

Васян, до этого мирно державший лошадь, отпустил поводья и шагнул к остальным бунтовщикам. Он просто встал, нависая над ними, и хрустнул костяшками пальцев. Глаза налились кровью.

— Еще кто-то вякнет? — спросил он басом. — Или работаем?

Желающих спорить резко поубавилось. Демократия закончилась, началась диктатура пролетариата. А Жиги здесь не было, чтобы возглавить бунт.

— Взяли! — скомандовал я.

Работа закипела. Под чутким руководством Сивого и тяжелым взглядом Васяна приютские потянулись к телеге. Дрова и ветки полетели в сарай.

Ипатыч стоял в сторонке, опираясь на метлу, и мудро не вмешивался.

Когда верхний слой маскировки растащили, показались мешки, укрытые рогожей.

— Мешки в кладовку. Живо!

Пока парни, кряхтя, тащили добро под надзором Ипатыча, на крыльце появилось начальство.

Дверь парадного входа отворилась, и вышла целая делегация. Владимир Феофилович в неизменном сюртуке. Рядом Варя и начальница женского отделения, сухая дама с поджатыми губами.

Владимир Феофилович поправил пенсне и строго оглядел суету во дворе.

— Арсений! — позвал он, спускаясь по ступеням. — Что здесь происходит? Откуда этот шум? И... откуда сие богатство? Позволь спросить, юноша, каков источник сего благодеяния? Уж не криминального ли он характера? Вид у вас, прямо скажем, разбойничий.

Начальница женского отделения поджала губы еще сильнее:

— Безобразие. Развели тут двор чудес. Лошадь во дворе!

— Обижаете, — развел я руками. — Все честно. Прикупил по случаю. На барже списывали некондицию, за копейки отдавали. Грех было не взять.

— Некон… что? — не понял воспитатель.

Черт. Кажется, нет тут такого слова.

— Подмочка это, — пришел вдруг на помощь Сивый.

— Вот-вот, подмочка, — тут же подхватил я. — А откуда у них — я не ведаю, накладные не спрашивал. Мы люди маленькие.

Владимир Феофилович покачал головой. В его глазах читалась смесь надежды и глубокого скепсиса.

— По случаю... — вздохнул он. — Ох, Арсений. Смотрю я на тебя, и сердце болит. Нам надо серьезно поговорить.

— Обязательно поговорим, Владимир Феофилович, — перебил я его, чувствуя, что еще минута этой проповеди — и начну разговаривать на великом и могучем, но исключительно матом! — Честное слово. Вот прямо всю душу вам изолью. Но потом.

Тут я покачнулся, схватившись за борт телеги.

— Видите, с ног валюсь. Всю ночь грузили, чтоб сироты не мерзли и в миску было чего положить. Имею я право на отдых?

Учитель смягчился.

— Ну, ступай... — махнул он рукой. — Но разговор не отменяется. Вечером зайди ко мне.

— Зайду! — ответил я, с облегчением поворачиваясь к своей банде.

— Все, шабаш. Васян — коня в стойло. Остальные — отдыхать. Я — тут пока буду.

Парни тут же растворились. Васян, взяв лошадь под уздцы, повел ее к воротам.

А я, наплевав на приличия и косые взгляды, поплелся в приют.

В дортуаре было тихо — все ушли на завтрак. Дополз до своей старой койки — и рухнул, даже не раздеваясь.

Запах казенного белья показался мне ароматом райских кущ.

«Все, — мелькнула последняя мысль, перед тем как сознание погасло. — Мы это сделали. Теперь — спать».

Глава 4

Глава 4

Проснулся я от того, что желудок требовал провизии.

Разлепил глаза. Тело затекло, мышцы ныли так, будто меня всю ночь били палками, но свинцовая тяжесть недосыпа ушла. Голова была ясной.