— Знаете, чем это лечат? Ртутью. Ядом мажут, пока зубы выпадать не начнут. Заживо сгнили бы в канаве под забором. Вся ваша бордельная романтика — это кусок черного мяса между ног.

Упырь вскинул голову.

— Мы ж одеты… Пальто вон, сукно дорогое. Мы думали, за благородных сойдем. Чего они прицепились?

Я подошел вплотную. Ухватил его за воротник и дернул на себя. Упырь охнул.

— Гимназисты? — Я отпустил ткань. — Гимназист идет ровно. Смотрит прямо. У него за спиной папенька с тростью, статус и городовой на перекрестке. А вы как вели себя?

Я развернулся, сгорбил спину и втянул голову в плечи. Принялся шарить взглядом по углам, изображая высматривающего опасность.

— Вот так вы вели себя. Повадки голытьбы. Да еще страх, наглость не по чину, которую видят. Любой жиган или вышибала таких за версту чует. Босота нацепила чужую шкурку.

Я выпрямился. Стряхнул невидимую пыль с рукава.

— Увидели сопляков при деньгах. Тех, что взяли куш, приоделись и гуляют. У вас есть что взять. А вступиться за вас некому. Дичь. Сопляки, несмотря на сукно. Поняли?

Все промолчали: Васька стер кровь с подбородка, Кот опустил голову, глядя на сбитые мыски ботинок. Поняли. Все они поняли.

Наконец, Спица шмыгнул носом и осторожно дотронулся до распухшего, запекшегося уха.

— Сеня... — просипел он. — А червонец зачем отдал? Жлобам этим. Ты ж их и так уделал. Мы бы ушли.

Я медленно повернулся, встретился с его непонимающим взглядом.

— Уйти — ушли бы. А дальше?

Шагнул ближе.

— Убить? Чтобы они языком не трепали и в тот же кабак не ломанулись, рассказывая о нас? Тому половому. Шум и кровь из-за вашей глупости. Опять же, тела тащить на реку, лед там долбить, чтобы концы в воду спрятать. Ради чего? Ради вашей гордости? Да срал я на нее!

Я обвел взглядом побитых.

— Червонец купил нам тишину. Эти крестьяне сгребут деньги, обрадуются, что живы остались, и свалят из города от греха подальше. Никакого шума и лишних разговоров. Десять рублей за ваши тупые головы. Это дешево, считай, почти даром.

Я достал оставшиеся ассигнации, разгладил пальцами мятую бумагу.

— Гулянки кончились, — буркнул, засунув купюры во внутренний карман и отрезая пути к отступлению. — Эти деньги больше не ваши, вы их потеряли по собственной глупости. Не понимаете моих слов, не хотите башкой думать. — Я не нянька, чтоб за вами убирать.

Тишина стала плотной. Осязаемой.

— Меня может не оказаться рядом. — Мой голос упал до тихого, пробирающего шепота. — В следующий раз я просто не успею, не приду и не вытащу ваши задницы. И тогда по весне, когда сойдет снег, вас найдут в сточной канаве — обглоданных. Не начнете думать головой — сдохнете. И других подставите.

Я замолчал, давая им время впитать и прочувствовать. Парни молча сверлили пол мрачными взглядами, я физически ощущал, как каждое слово ложилось в их сознания тяжелым грузом. Глаза у всех блестели, но уже не дурным, уличным азартом, а страхом. И осознанием.

Ну вот и хорошо, а то слушать и слышать — вещи разные.

— Воды с кухни принесите, — бросил я коротко. — И карболку из лазарета. Живо.

Оцепенение спало. Спица, как наименее пострадавший, бросился к люку. Яська кинулся искать таз.

Через десять минут чердак наполнился едким, режущим запахом карболки. В деревянном тазу уже плескалась мутная вода. Пацаны шипели, стискивали зубы до скрипа, но терпели. Я жестко, без жалости промывал рассечения. Жгло нещадно — и меня это только радовало, все правильно: боль вытравливает дурь лучше любых слов.

Спице залили ухо, замотали тугой тряпичной повязкой. Ваське стянули разбитую бровь. Кот сам обработал сбитые в кровь костяшки, угрюмо глядя в пол.

Как закончили, молча разбрелись обратно по топчанам. Никто не проронил ни слова.

Интерлюдия

Особняк тайной советницы нависал над улицей гранитной глыбой, подавляя волю. Морозный петербургский ветер забирался под поношенное пальто, и Владимир Феофилактович судорожно одернул полы. Тщетно. Сукно предательски лоснилось на локтях. В руках он отчаянно сжимал пухлый кожаный портфель — символ своей новой, пугающей директорской власти. Власти, которая здесь, среди слепящей позолоты и мраморных колонн, казалась нелепой шуткой.

Распахнулась резная дубовая дверь, и из проема пахнуло тяжелым, властным ароматом. Мускусом и чем-то цветочным. На крыльцо вышла Анна Францевна. Безупречно прямая спина просматривалась даже через шубку. Дворянка мазнула взглядом по съежившемуся директору.

Никаких приветствий она себе не позволила, молча кивнула. А спустя пару минут подъехал крытый экипаж.

— Садитесь.

Директор послушно забрался внутрь, дверца за его спиной захлопнулась, отсекая уличный гул. Мягкая кожа сидений приняла тело Владимира Феофилактовича как родного, но он остался сидеть на самом краешке, боясь глубоко вдохнуть и испачкать роскошь своей нищетой.

Экипаж тронулся — копыта резко застучали по брусчатке.