Анна Францевна смотрела в окно, ни слова не говоря. В острых чертах ее лица на веки вечные запечатлелся тяжелый след презрения к миру.

— Как дела в заведении? — Голос ее прозвучал ровно, без интонаций.

— С-спасибо, вашими заботами, матушка… — Директор сглотнул вязкую слюну. Горло саднило, словно он наглотался песка. — Крупа есть. Мальчики при деле. Дров до конца…

— Оставьте крупу, — отрезала она и резко повернула голову. Тяжелый взгляд пригвоздил Владимира Феофилактовича к спинке сиденья. — Расскажите мне об Арсении. Давно ли у нас стали рождаться такие… алмазы?

Вопрос ударил под дых, и Владимир Феофилактович замер. Пальцы до побеления впились в портфель.

Алмаз.

Перед глазами учителя жуткой вспышкой пронеслись события последних месяцев. Голод. Безнадега. Арсений.

— Он… изменился, Анна Францевна. — Директор с трудом протолкнул слова через пересохшее горло. — Словно старый Арсений умер однажды. А вместо него пришел… другой.

Владимир Феофилактович перевел дух. Глаза советницы не мигали, она жадно впитывала каждое слово.

— Он теперь наша опора. Если бы не этот мальчик с его хваткой, я бы сейчас в долговой яме гнил. А дети пошли бы с протянутой рукой.

Директор опустил глаза. Вздохнул, чувствуя, как предательски дрожат пальцы.

— Боюсь только, дорожка у него совсем кривая. С улицей знается. Кровь там, грязь, бандиты… Словно зверь иногда. Но ведь это ради нас. Для спасения приюта.

Анна Францевна едва заметно подалась вперед. Тонкие губы изогнулись в горькой, понимающей ухмылке.

— Кривая дорожка? — Она понизила голос. В тесном пространстве кареты он зазвучал опасно, как шелест клинка. — Запомните. В Петербурге прямые пути ведут исключительно на кладбище. А кривые — в министерские кабинеты. Если, конечно, уметь по ним ходить.

Владимир Феофилактович вскинулся. Ему отчаянно захотелось обелить своего спасителя, смыть с него, то что он не подумав сказал.

— Он к свету тянется! — выпалил он, забыв о субординации. — Вот у вас же просил уроки этикета. Манерам просил обучить! Торговым делом интересовался и наукой.

Советница замерла. Стук копыт словно затих. Пальцы в черных кружевных перчатках перестали отбивать такт по бархату подлокотника. Она медленно, очень нехотя повернула голову. В потухших глазах аристократки вспыхнул ледяной, хищный пожар.

— Манеры? — Она буквально попробовала слово на вкус. — Торговля?

Ее губы растянулись шире.

— Любопытно. Чрезвычайно любопытно.

Экипаж резко остановился. Лошади всхрапнули, ударив подковами по камню.

Анна Францевна приблизила свое лицо к директорскому. Густо пахнуло мускусом.

— Слушайте меня внимательно, Владимир Феофилактович, — скупо проговорила она. — Вы — директор. Следите за дисциплиной и считайте крупу.

Она выдержала паузу, намертво вбивая приказ в его сознание.

— А мальчиком… мальчиком займусь я. Такие самородки не должны пропадать в навозе.

Дверца распахнулась — и морозный воздух ударил в лицо. Анна Францевна вышла первой, даже не взглянув на поданную лакеем руку. Директор вывалился следом. Ноги дрожали его и путались в полах длинного сюртука.

***

Утро началось со стонов.

Упырь попытался перевернуться на другой бок и тут же зашипел сквозь зубы.

— Твою мать... — выдохнул он, судорожно хватаясь за ребра.

С соседней койки донеслось глухое кряхтение. Кот с трудом сел. Его лицо представляло собой один большой лилово-желтый синяк. Здоровый глаз мутно щурился от тусклого света, пробивающегося сквозь грязные чердачные окна. Васька просто тихо скулил, уткнувшись разбитым носом в жесткую подушку. Спица баюкал забинтованное ухо, раскачиваясь из стороны в сторону. Шмыга был с такой же синей рожей, как и Кот.

Инвалидная команда.

Бяшка молча и сочувственно смотрел на всех.

В дальнем углу зашевелился Яська. Этот, в отличие от остальных, хорошо выспался и, судя по всему, чувствовал себя весьма неплохо. Мелкий бодро потянулся, сладко хрустнув суставами, и с откровенным интересом оглядел побитую гвардию.

— Ну вы и клали, — звонко выдал он, уперев руки в бока. — Чисто мясной ляд на лынке.

Кот слабо замахнулся на него ботинком.

— Заткнись, малявка. И так тошно.

— А я сто? Я нисего. — Яська ловко увернулся и ехидно хихикнул. — Я челдак белег. А вы ложи не сбелегли.

Откинув жесткое одеяло, я встал. Подошел к ведру, поплескал в лицо холодной водой и растер щеки полотенцем. Внизу, под половицами, уже гудел улей: хлопали двери, топали ноги.

Здесь, на чердаке, повисла тишина, как только я развернулся к парням. Шутки кончились. Мелкий тут же стер ухмылку и забился обратно в угол.

— Бяшка.

Шустряк мгновенно возник передо мной. Я критически окинул его взглядом: волосы уже начали отрастать, превратившись в ежик.