Музыка играла где-то вдалеке — медленную, чувственную мелодию. Струнные плакали, барабаны стонали. Кто-то смеялся — звук пьяный, развязный. Стекло разбилось — хрусталь о мрамор.

Но здесь, в нашем пузыре, был только звук дыхания.

Его — учащённого и жёсткого.

Моего — прерывистого и дрожащего.

Его рука всё ещё держала мой подбородок — пальцы тёплые, сильные. Большой палец скользнул к моей нижней губе, провёл по ней — медленно, чувственно, будто пробовал текстуру, надавил.

—Смелая, —прошептал он, наклоняясь ближе — так близко, что наши губы почти коснулись. —Или глупая.

—Может быть оба варианта, —выдохнула я прямо в его рот.

—Мне нравятся оба варианта, —его свободная рука легла на мою талию — крепко, властно, сжала так что я ощутила давление каждого пальца. — Но глупые умирают быстрее.

Угроза? Или игра?

—Тогда скорее первое.

Я провела ладонями вверх по груди, к его плечам. Пальцы скользнули под расстёгнутый ворот рубашки, коснулись горячей и гладкой кожи.

Он вздохнул — резко, сломано — и хватка на талии усилилась до боли.

—Ты играешь со мной?

—А ты разве не любишь игры, Лис? —Имя слетело с губ — вызовом и дерзостью.

Его глаза расширились — секунда чистого шока.

Потом он рассмеялся — громко, искренне, запрокидывая голову. Звук заполнил зал, заставил головы обернуться, и стихнуть разговоры.

—Лис, —он повторил, смех стих, но улыбка осталась — опасная теперь. —Давно меня так не называли. Обычно «Ваше Величество» или «милорд». Но Лис...—Он наклонился, проводя носом по моей щеке — мягко, обжигающе. —Только близкие называют меня так. Или враги.

Дыхание перехватило. Сердце пропустило удар.

Он знает. Он чувствует.

Нет. Успокойся. Он просто играет. Проверяет.

— Может, я хочу стать близкой, —прошептала я, поворачивая голову так, что мои губы оказались в дюйме от его.

—Близкой, —повторил он, пробуя слово. Рука с талии скользнула ниже — к бедру, к разрезу платья. Пальцы коснулись голой кожи и поползли к внутренней стороне бедра.

Я задохнулась — не смогла сдержаться. Электрический разряд пробежал от точки касания вверх, к животу, ниже. Вырвался непроизвольный всхлип. Хотя я уговаривала себя, что это намеренно, чтобы сломать его волю, чтобы победить в этой безумной игре соблазнения.

Ведь всё дело в феромонах, магии, чарах. Ты тут ни при чём.

Его ноздри раздулись — он вдохнул, глубже, с наслаждением.

Глаза потемнели — серебро стало стальным, зрачки расширились до черноты.

—Ты пахнешь... странно…

Он чувствует сквозь духи, сквозь магию. Отвлеки его. СЕЙЧАС. Иначе всё пропало.

И я сделала то, чего не планировала. То, от чего Изабелла предостерегала. То, чего боялась больше всего.

Я его поцеловала.

***

Мои губы отчаянно прижались к его, заставляя замолчать и перестать думать.

Он замер, совершенно неподвижный, и я подумала, что всё пропало. Но потом его грудь содрогнулась от смеха прямо мне в рот.

— Боги, — выдохнул он восхищённо. — Смелая девочка.

И мягко, игриво ответил на поцелуй. Язык скользнул, отступил, дразнил. Зубы легко, обещающе прикусили мою нижнюю губу. А потом что-то сломалось.

Рука на бедре рванула меня к нему так резко, что воздух вышибло из лёгких. Вторая взметнулась к затылку, пальцы зарылись в волосы, разрушая укладку, и он поцеловал меня так, что мир перестал существовать.

Это был не поцелуй. Это была война.

Его рот завоёвывал мой — требовательно, беспощадно, кусая, посасывая, не оставляя мне выбора кроме как сдаться. Язык вторгся без разрешения, скользнул по зубам, по нёбу, сплёлся с моим, и я почувствовала вкус — вино сладкое и пряное, корица, что-то тёмное и опасное, что заставило голову закружиться.

Я застонала — не хотела, клялась себе что не дам ему этого удовлетворения, но звук вырвался помимо воли.

Он ответил низким, первобытным рыком и поцелуй стал ещё глубже, ещё жаднее, словно он хотел поглотить меня целиком.

Его ладонь скользнула выше под платье, и пальцы коснулись кружева трусиков.

Боже, а фейри вообще носят бельё? Я дёрнулась — инстинктивно, панически, но тонкое кружево между нами, казалось, не имело для него никакого значения. Он не отстранился, под жадными взглядами гостей и придворных целовал меня так, словно я была его собственностью, его правом, его наградой за выигранную партию.

И мои руки — предательницы, изменницы — сами потянулись к его волосам, зарылись в рыжие пряди, мягкие как шёлк, и пальцы сжались, потянули так резко что он вскинулся.

Он прижал меня ближе, впился в меня всем телом так что я чувствовала каждый изгиб, каждую линию, каждую твёрдую мышцу. Грудь. Живот. И ниже — там, где ткань брюк натянулась до предела, едва сдерживая его возбуждение.

Твёрдость, горячая и требовательная, впилась в мой живот.

Жар между бёдер вскипел острый, почти болезненный.

—Алистор,—имя сорвалось с уст прежде чем я успела остановиться.