Однако, в отличие от привычного духовного видения, силуэт Инса Зангвилла в этой картине казался пугающе размытым. Его очертания почти полностью скрывались за пульсирующим пятном кроваво-красного света, позволяя лишь приблизительно запеленговать координаты врага.

Леонард на долю секунды опешил, а затем разразился смехом. Он смеялся так неистово, что из глаз одна за другой покатились горячие слезы, оставляя влажные дорожки на щеках.

Не раздумывая ни мгновения, юноша вскинул левую руку, намертво прижав обтягивающую кисть перчатку прямо к виску. Одновременно с этим пальцы правой руки до хруста стиснули амулет «Похитителя судеб».

— Судьба!

Под раскатистое эхо этого архаичного, сочащегося мистикой слова на древнем гермесе, прямо перед поэтом соткался иллюзорный фолиант. Воздух наполнился эфемерным, текучим напевом: «Я пришел, я увидел, я запечатлел», а призрачные страницы с шелестом перелистнулись на нужный разворот. Синхронно с этим маневром Леонард мертвой хваткой взял на мушку гротескную, усеянную белыми перьями восьмилапую бестию.

Ослепительные серебристо-белые молнии с оглушительным треском вырвались наружу. Исказив лицо в свирепой, дышащей первобытной яростью гримасе, Леонард Митчелл швырнул амулет вперед и во всю мощь легких проревел:

— Сдохни! Инс Зангвилл!

Этого самого крика он ждал мучительно, невыносимо долго, раз за разом, бессчетное количество раз прокручивая его в самых потаенных уголках своего сердца.

Глава 945 Финал истории

Едва амулет «Похититель судеб» покинул руку Леонарда Митчелла, как тут же растворился в воздухе. Он исчез без следа, мгновенно окутав юношу и Инса Зангвилла густым, непроницаемым мраком, который не мог пробить даже разрастающийся шторм из серебристо-белых молний.

В это мгновение поэт почувствовал, как всё его тело пробирает дрожь. По коже словно заплясали невидимые электрические разряды, отзываясь покалывающей, похожей на уколы тысяч игл болью, грозя в любую долю секунды испепелить плоть дотла.

Однако следом не последовало никакой невыносимой агонии — всё замерло, будто ровным счетом ничего и не произошло.

Или всё же произошло: прямо перед ним, хищно оскалив зубы, с грохотом обрушилась ветвистая молния. Разящий удар вдребезги расколол каменную брусчатку, оставив после себя лишь обугленную землю.

В тот самый миг, когда Леонард пустил в ход «Похитителя судеб», Клейн самолично, ювелирным усилием воли увел карающий разряд подальше от Инса Зангвилла!

— А-а-а!

Вслед за этим округу разорвал истошный, пронзительный вопль. Клубящаяся вокруг Инса Зангвилла густая тьма так и не смогла погасить ярость сплетающихся серебристых молний, позволив бушующему шторму безжалостно поглотить его фигуру.

Он принял на себя ту самую участь — быть заживо растерзанным «Штормом молний», что предназначалась Леонарду!

Ба-бах!

Гулкие раскаты грома потрясли небеса, и электрический лес начал стремительно таять. Однако не успела отгреметь первая буря, как с высоты одна за другой обрушились новые слепящие разряды, вздымая очередную смертоносную волну.

Ба-бах! Краак! Грохох!

Рев бога грома накатывал не переставая. Лишь недавно поредевший шквал молний вновь набрал первозданную ярость, не оставляя ни малейшего зазора. И пусть из тела Инса Зангвилла волна за волной выплескивался беспросветный мрак, он был не в силах поглотить это ослепительное, карающее серебро.

Спустя целую череду электрических шквалов слепящее сияние наконец-то померкло. Лишь мелкие, истощенные змейки тока слабо поблескивали, хаотично расползаясь по земле.

Инс Зангвилл всё так же возвышался на своем месте. Он не рухнул.

Впрочем, его обезображенная голова с непроницаемо-черными глазами, багровыми сгустками света и мистическими символами теперь была сплошь испещрена глубокими трещинами. Сквозь разломы проглядывала обугленная плоть, из которой по капле сочилась мерзкая серо-белая жижа.

Четыре гротескные «лапы», торчащие из ребер и поясницы, сгорели дочерна и жалко скрючились. Казалось, стоит лишь дунуть, как они с сухим хрустом отвалятся.

От густого покрова белых перьев не осталось и следа. Даже толстые вены, густо оплетавшие эти конечности, превратились в угольную пыль, осыпавшись на землю жалкой кучкой пепла вровень с туловищем.

Но даже после такой мясорубки бывший архиепископ продолжал цепляться за жизнь. Твари, наделенные искрой божественности, обладали поистине пугающей, не укладывающейся в человеческом понимании живучестью!

Багровое свечение в его глазах налилось еще более кричащей густотой. Аура первобытной жестокости и безумия больше не поддавалась контролю, а душу рвало на части от клокочущей ненависти и животной жажды выплеснуть гнев.