«Эх, плоть, конечно, можно поглощать не спеша, откладывая про запас, но вот Потусторонняя характеристика неминуемо и безвозвратно выкристаллизуется. Времени утекло порядочно, она наверняка уже обрела форму. Даже если Ведьма не придала трофею значения и небрежно бросила его где попало, в условиях наглухо отрезанного мира духов и урезанного прорицания отыскать потерю по щелчку пальцев мне не по зубам. Да и обстановка здесь взрывоопасная: одному богу известно, не грянет ли в следующую секунду очередная чертовщина, и не испарится ли та обсидиановая плита сама по себе… Значит, нельзя терять ни мгновения, нужно рвать когти…» — сохраняя ледяную ясность ума, Клейн вернулся к входу в ветхую цитадель и перешагнул полуприкрытый порог.

И пускай он клятвенно обещал мисс Шарон загнать характеристику «Мстительного духа» Сеньора Маричу, на деле всё оказалось сложнее. Во-первых, сам материал насквозь пропитался скверной, и сварить из него нормальный эликсир было задачей почти невыполнимой. А во-вторых, собственная шкура, как ни крути, дороже.

«Выход всегда найдется. На худой конец, пущу в расход другого „Мстительного духа“ или же побью челом „Ртутному Змею“ Уиллу Осептину. Пусть расколет ту оскверненную массу, что пылится у Марича, очистив её от порчи. Правда, придется дождаться, пока кое-кто соизволит появиться на свет…» — беззвучно пробурчав это себе под нос, сыщик проскользнул под частоколом покачивающихся, словно жуткие колокольчики, мертвецов и вышел к боковой части каменного изваяния.

По пути ему подвернулся оброненный ранее железный портсигар — тот самый, что лежал в карманах марионетки и чудом избежал прожорливой пасти «гриба». Спрятанные внутри медный свисток Азика и золотой соверен тоже благополучно уцелели.

Сноровисто распихав добро по карманам, Клейн, титаническим усилием воли удерживая собственные «нити духовного тела» от гибельного взлета к куполу храма, наклонился и подобрал обсидиановую плиту.

Удостоверившись, что бесценный артефакт не пострадал, юноша с облегчением перевел дух и принялся разглядывать оловянно-белую урну с прахом Заратула.

Откинув крышку и заглянув внутрь, он почувствовал, как зрачки сужаются в игольное ушко. Сыщик застыл на месте как вкопанный.

Оловянный сосуд был абсолютно пуст — прах бесследно испарился!

Не осталось даже крошечной пылинки!

«Выходит, Заратул всё-таки добился Своего? Кто бы сомневался…» — разрываемый дикой смесью недоумения и леденящей тревоги, Клейн небрежно отшвырнул пустую жестянку. Выпрямившись, он уверенным движением водрузил обломок обсидиана прямо в углубление на глухой стене позади статуи.

Каменная кладка вмиг полыхнула призрачным сиянием и налилась прозрачностью, вновь обнажив скрывающийся по ту сторону пейзаж: вымощенную булыжником мостовую, полуразрушенные строения и плывущую в небесах густую пелену тумана.

Воскресив в памяти жуткий ком прозрачных червей, Клейн благоразумно не стал торопиться с отрисовкой того самого символа из дневника семьи Антигон. Вместо этого он плавно вскинул правую руку и звонко щелкнул пальцами.

Огонь охватил одно из чахлых деревьев снаружи храма. Сыщик загодя подготовил плацдарм, чтобы в случае малейшей опасности молниеносно унести ноги с помощью «Огненного скачка».

Обезопасив тылы, он сложил пальцы наподобие кисти и принялся виртуозно, штрих за штрихом вычерчивать на стене вертикальный глаз, сплетенный из мириад тайных рун. В отличие от версии Заратула, полумесяц и изломанная линия здесь поменялись местами.

Едва юноша завершил последний мазок, как из борозд ударили кристально чистые лучи. Свет стремительно заструился по витиеватому лабиринту символов, сливаясь воедино и ослепительно полыхая!

Древняя церковь в одночасье исказилась, став зыбкой иллюзией. Пространство взбунтовалось: верх и низ, лево и право, перед и зад — всё перемешалось в гротескном, вывернутом наизнанку хаосе.

Клейн внезапно обнаружил себя парящим под самым потолком, вровень с подвешенными мертвецами. Прямо перед ним зияли иллюзорные, распахнутые настежь двустворчатые врата. А по ту сторону раскинулись до боли знакомые своды монументального зала, где всё так же безвольно раскачивались изуродованные тела, включая «Демонессу Отчаяния» Панатию.

Бесчисленные прозрачные щупальца, сплошь испещренные диковинной мистической вязью, единым, кровожадным роем обрушились на призрачный портал. Они с остервенением бились о преграду, но врата держались намертво. Лишь жалкие крохи чудовищной мощи просачивались сквозь барьер, отчаянно силясь вцепиться в «нити духовного тела» Клейна!

Не раздумывая ни доли секунды, юноша щелкнул пальцами. Титаническим усилием воли обрывая незримую хватку на своих нитях, он нырнул в ревущее пламя, выскользнув наружу.

Щелчок за щелчком, скачок за скачком — он молниеносно покрывал расстояние, пока не оказался на самых глухих, отдаленных задворках туманного городка.

Лишь когда призрачное марево вокруг непроницаемо-черного храма окончательно рассеялось, Клейн позволил себе остановиться. Его брови медленно, сурово сошлись на переносице:

'И этот знак тоже ведет прямиком в тот чертог со слетевшим с катушек ангелом…

Символ из дневника Антигонов оказался такой же дьявольской подставой, как и подгон Заратула!

Впрочем, руна из книги, судя по всему, лишь активирует «врата побега», не распахивая их настежь. Иначе бы мне вряд ли удалось унести ноги…

Выходит, это символ для «входа», а знак Заратула предназначался для «выхода»?

И что теперь прикажете делать… Как, дьявол возьми, отсюда выбраться?'