Я отчетливо улавливаю, как между нами повисает тяжелое, мрачное напряжение. Он провожает мой взгляд, устремленный на бурлящую площадь Навасика, полную смеха и семейных пар.

— Он ведь… не забирает тебя с собой, правда? — тихо спрашивает он.

Сердце сжимается. Никогда в жизни я не чувствовал себя настолько одиноким. Кто, блядь, в здравом уме захочет бросить всё это? Сказать «прощай» тем, кто для тебя дороже всего на свете? Даже если здесь нет ничего особенного, это всё равно мой дом.

Мы какое-то время стоим в горьком молчании, и, похоже, этого молчания ему вполне достаточно вместо ответа.

Я пытаюсь заставить себя сказать ему, что никуда я не еду. Что мой отец не потащит своего девятнадцатилетнего сына на войну — убивать таких же пацанов, воюющих за чужие идеалы, и, возможно, подыхать самому. Но слова не идут. Да и не хочу я их произносить.

Мартин сжимает кулаки.

— Я так и знал, что ты ведешь себя как-то странно, — рычит он, глядя на меня снизу вверх, пока в его карих глазах закипают слезы. Я в мучении делаю шаг назад и прикусываю губу, из последних сил борясь с подступающим комком.

— У м-меня нет выбора, — выдавливаю я. Заставляю себя встретиться с ним взглядом. — Я…

— Да ладно, я всё понимаю. — Он тяжело, затяжно вздыхает. — Прости… Просто от мысли, что ты мог свалить, даже не попрощавшись, меня, блядь, так бомбит. А если я тебя больше никогда не увижу? — Он зло смотрит на меня, но я отчетливо слышу тревогу в его голосе.

Я мрачно ухмыляюсь:

— Хочешь сказать, я там сдохну?

От собственных слов по спине пробегает озноб. Я прокручивал это в голове миллион раз, но вслух никогда не произносил. Вспышкой вижу себя, лежащего в грязи — безжизненного, серого.

— С тем, как сейчас идет война, загадывать нельзя, — бормочет он, невидящим взглядом смотря на наш мирный маленький городок. Он крепко сжимает мое плечо. — Обещай, что найдешь дорогу обратно.

Я внимательно смотрю на него.

— Конечно. В горле встает жесткий ком. Почему самое простое обещание кажется сейчас чем-то абсолютно невыполнимым?

— Мартин, а ну-ка иди сюда и выбери что-нибудь красивое для бабушки! — окликает его мать. Она мимоходом приветствует меня натянутой улыбкой и снова поворачивается к лотку с картинами.

— До встречи, чувак. — Мартин разворачивается и плетется обратно к родителям.

Мне тоже пора возвращаться. Я пытаюсь заглушить мысль о том, что, возможно, вижу Мартина в последний раз, иначе она просто похоронит меня заживо. Я знаю, что умею мастерски носить маску, но это не значит, что я не чувствую всю эту херня до мозга костей. Я тоже буду скучать по тебе.

Я вскидываю взгляд на часы на башне площади — полдень. Ох, сука. Мать будет в ярости, если отец приедет раньше меня. Я прибавляю шаг.

Внезапно оранжевая вспышка прорезает небосклон и расползается вширь; это зарево стремительно затягивает небо от горизонта до горизонта, расчерчивая небеса дугами пылающих золотых росчерков. Выглядит так, словно само небо и все боги, что на нем обитают, рушатся на нас из своих вышних чертогов.

Что происходит? Сердце бешено колотится в груди, а кровь словно густеет в жилах.

По всему горизонту высыпают мелкие черные точки, и город погружается в жуткую, неестественную тишину — будто эти черные крупицы впитывают в себя все звуки, как свежевыпавший снег.

Все на площади застыли, уставившись в небо. Миссис Туллер роняет пакет, картошка сыплется на землю, а сама старушка пятится назад, глядя вверх в кромешном ужасе. Те наглые бабы, что спорили у прилавка, стоят разинув рты; их лица вытянулись от страха. Жутко оскаленные рты беззвучно кричат.

Я пытаюсь подавить бурю в своей голове. Это же может быть какой-то ерундой, верно? Так что нет причин паниковать. Война далеко от Навасика… мы слишком глубоко внутри страны. Фернестия сначала ударила бы по побережью, а там еще ничего не произошло, так что это не может быть… Это просто не может быть…

Паника проникает до самых костей, а ужас покалывает в груди. Сердце колотится бешено — беспорядочный барабан, потерявший свой ритм. Всё, на что меня хватает, — это стоять и пялиться, как и все остальные, как гребаное баранье стадо, потому что я без понятия, что еще делать. Мой мозг не работает даже вполсилы.

Черные крупицы в небе увеличиваются, приближаясь к нам, словно падающие камни.

По толпе прокатывается волна ропота. Какой-то мужик истошно визжит:

— Война пришла, о мои гребаные боги, бегите!

Какая-то женщина врезается в меня, выбивая пакет с картошкой из рук. Люди начинают спотыкаться на ровном месте, не в силах оторвать взгляд от неба. А затем, под новые вопли и крики, вокруг меня разверзается настоящий хаос.

Я так, блядь, дезориентирован. Я кручу головой из стороны в сторону, с округлившимися глазами наблюдая за тем, как на моих глазах разворачивается паника. Люди пихают друг друга, и в их глазах сквозит что-то животное.