Увенчивающие скипетр лазурные «самоцветы» один за другим полыхнули ослепительными ореолами. Слившись в единую сияющую пелену, этот свет пронзил пространство, обрушившись прямиком в открывшееся видение.

Рыбаки, чьи души уже начали погружаться в беспросветное отчаяние, внезапно ощутили, как их безумно пляшущее на волнах судно обретает незыблемую, пугающую устойчивость.

Озираясь в полнейшем, немом ошеломлении, они воочию узрели чудо: исполинские, похожие на горные хребты валы непостижимым образом сгладились, а разрывающий океан шквальный ветер мало-помалу утих, обернувшись легким бризом, мягким, словно вкус бархатного пива «Зархар».

Нависшие над мачтами свинцовые, тяжелые тучи стремительно таяли. Разбушевавшаяся буря, так и не успев явить свою сокрушительную, смертоносную ярость, была безжалостно и властно загнана обратно незримой, исполинской дланью.

Вынырнув из оцепенения, рыбаки мгновенно осознали, чье именно чудо только что уберегло их от неминуемой гибели:

«Морской бог» даровал им свою защиту! «Морской бог» явил им свое недосягаемое величие!

Бух, бух, бух!

Один за другим они в едином порыве пали ниц на мокрую палубу. Прижав раскрытые ладони ко ртам, спасенные вразнобой, перебивая друг друга, затянули почетное имя своего идола:

— Благодарим Тебя, восхваляем Тебя, избранник моря и духовного мира, покровитель архипелага Ротсид, владыка подводных тварей, повелитель цунами и штормов, великий Кавитува!

Восседающий над серой мглой Клейн вдруг почувствовал, как на душу накатывает легкая, абсурдная досада:

«Эй, спаситель-то — я! С какой стати лавры достаются этому проклятому Кавитуве?»

«Эта морская змеюка только и умела, что насылать на ваши головы ураганы да топить лодки, вдалбливая в вас первобытный страх и слепую покорность…»

Погрузившись в немое молчание на пару секунд, Клейн внезапно издал сухой, искренний смешок:

«Кавитува окончательно сдох. Ныне под этой личиной скрываюсь я сам».

«Так чего ради мне злиться, если толпа возносит хвалу моему же собственному альтер-эго?»

«Неужто именно в этом и кроется главный подводный камень истинного „отыгрыша“ Безликого? Безупречно вжиться в шкуру другого человека, пропустить его горести и триумфы через собственное сердце, но при этом ни на йоту не забыть, кто ты есть на самом деле… Задачка не из легких. Стоит лишь дать слабину — и рассудок мигом даст трещину, а там и до необратимой потери контроля рукой подать…»

Тщательно взвесив эти выкладки, Клейн с шумом выдохнул и с легкой усмешкой резюмировал:

«А спектакль в роли „Морского бога“ оказался на удивление плодотворным».

«И пусть из-за экранирующей защиты серой мглы эти овации вряд ли дойдут до адресата напрямую и подстегнут усвоение зелья, сам опыт поистине бесценен. Это превосходный полигон, чтобы нащупать самые безопасные и действенные границы моего искусства».

Усмирив бушующие мысли, юноша вновь направил щупальца своей духовности к другой сияющей искре.

На этот раз зов пробивался из мрака тесного моста. В сыром углу, укутавшись в жалкие лохмотья, скорчилась женщина. Ее тело представляло собой сплошную, гниющую рану, сочащуюся зловонным гноем. Едва шевеля губами, она монотонно шептала имя «Морского бога», изливая свою последнюю, предсмертную исповедь.

Сквозь эти бессвязные, полные муки слова Клейн словно воочию узрел всю ее недолгую, истерзанную жизнь.

Обычная туземка, впитавшая веру в Кавитуву с молоком матери. Первые лет десять семья кое-как сводила концы с концами: отец надрывался в шахтах, мостил улицы и тянул рельсы, а мать бралась за любую черную работу — от стирки и штопки до портовой поденщины, порой выходя на панель. Жизнь была беспросветной, но они держались на плаву.

Роковой перелом случился два года назад. Отец нашел свою смерть под завалами на стройке железной дороги, а компания Ротсид откупилась жалкими, смехотворными грошами. Семья стремительно, неотвратимо покатилась на самое дно.

Вскоре мать безжалостно продала родную дочь в бордель «Красный театр», превратив в легальную уличную девку.

И пускай великий император Рассел давным-давно осчастливил этот мир изобретением презерватива, алчная до мимолетных утех матросня и пираты наотрез отказывались натягивать резину. Заправилы «Красного театра» закрывали на это глаза, так что девчонке приходилось безропотно сносить всё. Итог оказался закономерен — кто-то из клиентов наградил ее дурной болезнью.

Хозяева борделя сперва попытались подлечить товар на скорую руку, но, смекнув, что дело пахнет затяжными тратами, попросту вышвырнули ее на мостовую. Купить свежее мясо обходилось куда дешевле, чем выхаживать порченый товар.

Оказавшись на улице, больная, сломленная девушка не могла ни снять угол, ни найти честный заработок. След матери и младших сестер с братьями к тому времени давно простыл — сгинули ли они от голода или пополнили ряды бесправных рабов, было неведомо.