Рана полыхала дикой, невыносимой агонией. Жизнь стремительно утекала сквозь пальцы, а эфирное тело уже наполовину отринуло физическую оболочку, балансируя на самом краю мифического Подземного царства. Из-за этого звуки улицы долетали до него как сквозь толщу воды, а окружающая реальность казалась зыбким, сюрреалистичным мороком.

Не будь в его арсенале «Теневого плаща», та внезапная засада гарантированно поставила бы в его жизни кровавую точку. Но даже избежав мгновенной смерти, он схлопотал поистине фатальные увечья, рискуя в любую секунду испустить дух прямо на грязной мостовой.

Единственное, что гнало его вперед, заставляя упрямо переставлять ноги в сторону авеню Сиуолл — это жгучее желание выжить и донести до капитана весть о том, что их явка захвачена цепными псами «Адмирала Крови». А еще — слабая, призрачная искра надежды, неразрывно связанная с тем самым безумным, но пугающе могущественным авантюристом.

«Уж он-то точно сумел бы играючи выскользнуть из лап „Стального“ Маквити…» — шаги Даница становились всё более пьяными, заплетающимися, а тело неумолимо сковывал могильный холод.

И в тот самый миг, когда силы окончательно покинули его, он узрел застывшего на углу Германа Воробья. Это утонченное лицо, таящее в своих глубинах абсолютное безумие, показалось ему сейчас немыслимо, до одури родным и спасительным.

Бух!

Даниц тяжело рухнул навзничь. Судорожно зажимавшие грудь и живот руки безвольно разжались, являя миру чудовищную, развороченную рану, сквозь которую гротескно проступали пульсирующие внутренности.

— Передай капитану… старого Линна раскрыли… «Стальной» Маквити… это всё ради… ради того клада! — едва завидев склонившегося над ним Германа Воробья, отчаянно, захлебываясь кровью, прохрипел Даниц.

Клейн молниеносно воскресил в памяти куш, назначенный за голову «Стального» Маквити, и задал встречный вопрос:

— «Адмирал Крови»?

— Да… умоляю, передай… передай капитану! — тяжело, с присвистом дыша, взмолился Даниц.

Выложив самое главное, он слабо, обреченно улыбнулся:

— Брось меня… я… я отхожу.

— Передай капитану… все мои сбережения… я вложил в недвижку… на авеню Ароматных Деревьев в Байаме… номера с двенадцатого по шестнадцатый, всё мое. Бумаги… купчие замурованы в стене подвала тринадцатого дома… Пусть продаст… продаст всё до кирпичика. А деньги… пусть переправит на юг Интиса, в городок Носье… моим старикам. Скажите им… скажите, что их сын… и впрямь сколотил состояние…

Даниц захлебнулся кашлем и с неимоверным трудом продолжил:

— Скажите… что я стал… прославленным, великим искателем приключений.

— И еще… передайте им… передайте, что мне очень жаль…

Его глаза внезапно заволокло влажной пеленой. Казалось, перед мысленным взором умирающего корсара пронеслись дни юности и тот самый дерзкий, строптивый мальчишка, которым он когда-то был.

«Простите меня, старик, мама… Я так и не смог вернуться домой…» Зрение Даница окончательно померкло, и он почувствовал, как жизнь покидает его истерзанное тело.

Но в этот самый миг он увидел, как Герман Воробей протягивает руку, с силой прижимает ладонь прямо к его зияющей ране и резким, скользящим движением отводит ее в сторону.

Вся трагичность момента застопорилась. Даниц вдруг ощутил, как онемевшая агония в груди и животе бесследно испарилась, зато левую руку прошило дикой болью, словно ее переломало пополам.

С выражением полнейшего, непроходимого ступора на лице он уставился на Клейна. Сыщик же абсолютно безмятежно взирал на него в ответ. На пару секунд повисла звенящая, неловкая тишина.

Наконец, ошарашенно опустив глаза, пират обнаружил, что его смертельная, развороченная рана самым непостижимым образом затянулась, а вот левое предплечье превратилось в кровавое месиво, из которого торчали белесые осколки костей.

«Я… я буду жить?» Даниц растерянно захлопал ресницами, всё еще не в силах вырваться из плена той самой щемящей предсмертной тоски и горечи.

— А почему ты… не исцелил меня сразу? — тупо, всё еще путаясь в мыслях, выдавил он.

Клейн бросил мимолетный взгляд на пустынный, противоположный конец авеню Сиуолл и с ледяным равнодушием изрек:

— Ждал, пока ты выговоришься.

— Банальная вежливость.

«Вежливость⁈ Сукин ты сын! Я же там натурально исповедовался и завещание диктовал!» — мысленно взвыл Даниц. Резко напрягши спину, он пружинисто вскочил на ноги.

Бросив настороженный взгляд в сторону причала, корсар заметил лишь густой, клубящийся столб дыма, устремляющийся ввысь — закономерный итог его недавней ожесточенной схватки.

«Раз уж я спалил ту лачугу дотла, „Стальной“ Маквити наверняка струхнул, что сюда стянутся казенные Потусторонние. Вдобавок его сбил с толку тот теневой морок, вот он и не рискнул броситься в погоню…» — Даниц в мгновение ока проанализировал ситуацию и понял, как именно ему удалось спастись.

— Для начала подыщем ночлег, — сыщик раскрыл ладонь, поймав первую тяжелую, холодную каплю дождя.