Дом в Калиновке оказался даже лучше, чем представляла Мила. Крепкий бревенчатый пятистенок стоял на высоком берегу реки, вниз спускалась добротно сделанная лестница с периллами, а у самой воды была небольшая полоска чистого золотистого песка. Фруктовый сад, место под грядки, небольшая банька и открытая шестиугольная беседка с двумя входами под тенью старого грушевого дерева. В доме – три светлые спальни и одна общая комната с круглым столом, покрытым затейливо связанной крючком белоснежной скатертью, в центре. Такие же кипенно-белые салфетки были повсюду – на трюмо, этажерке с книгами и даже на подушках, уложенных пирамидками поверх ярких лоскутных покрывал. Пожалуй, выпадал из этого деревенского уюта лишь вполне современный плоский телевизор. Но и тот был покрыт связанным крючком чудом. Надежда оставила дом в идеальном состоянии, в подполе Мила обнаружила запасы солений, в кладовой – банки с компотами и вареньем. Подробная «инструкция», где, что лежит, и как пользоваться котлом отопления, водопроводом и баней, была написана на вырванном из школьной тетради листе в линеечку: мелким почерком были заполнены все строчки.

Мила не удержалась от звонка Надежде. Та на ее благодарности лишь заметила, что, это же нормально, не доставлять людям лишних хлопот – пользуйтесь на счастье.

Через неделю Мила уже нашла работу в городе – секретарем у Федора Ямского.

Когда влюбилась в своего шефа, она точно припомнить не смогла бы. Наверное, ее любовь поначалу была крохотным ростком: однажды, заметив пристальный взгляд Федора, Мила почувствовала волнение. Потом поймала себя на мысли, что уже давно живет двойной жизнью. В одной – с мамой, дочкой и бабкой в деревенском доме. И там она счастлива. Другую жизнь она проживает на работе. И в ней нет места никому, кроме Ямского. Мила мысленно продолжала их короткие деловые диалоги, они в ее воображении были почти что интимными, то есть сопровождались ласковыми взглядами, нечаянно-нежными соприкосновениями рук, ненавязчивой заботой друг о друге. И какой-то недосказанностью. Пусть каждый день остается то, о чем можно мечтать завтра.

Мила запомнила все его привычки, это было несложно – Федор был неприхотлив. Она старалась из обрывочных разговоров узнать, как у него дела, чтобы предупредить неприятности. Так однажды она уберегла шефа от сделки с мошенником. Правда, помог случай: посчитав ее за мебель, аферист прямо в приемной стал обсуждать с подельником, на какую сумму «нагреет» Ямского. Окончания разговора Мила не слышала, но тут же предупредила шефа.

Федор был благодарен: на следующий день принес цветы и подарок: золотой браслет. Цветы она приняла, а от золота отказалась, обидевшись всерьез. Растерявшийся Ямской попросил с ним хотя бы… отобедать. Позови он на ужин, Мила не пошла бы…

После совместного обеда все пошло по-старому. Только пристальные взгляды Мила стала ловить на себе чаще. И это ее, как и прежде, волновало.

Как отреагировал муж на смену жен, Милорада у Надежды не интересовалась. Жалоб от Нади она не слышала, только каждый раз после разговора с ней недоумевала – что же такого могла совершить женщина, чтобы так себя наказать во цвете лет – Наде не было и пятидесяти…

Они не потеряли связь и после смерти Светличного…

Звонок мобильного Милорада расслышала не сразу, и когда посмотрела на экран, очень удивилась: с соседом Ямских с первого этажа она была почти не знакома.

Она молчала все две минуты тридцать восемь секунд, столько длился монолог майора Костина, Мила потом зачем-то посмотрела время. Когда он замолчал, кивнула. Но тут же сообразила, что он ее кивок видеть не мог.

– Я все поняла. То есть, я ничего не поняла, но вы же объясните мне толком, что случилось, когда приеду? Когда? Сейчас закажу билет, – спокойно ответила она на вопрос Костина, почему молчит. – Только не нужно говорить мне, что Федя умер, этого просто не может быть! – добавила она с агрессией, вдруг разозлившись: несет этот майор, простите, какую-то… ахинею! У них свадьба через два месяца, они так решили! А после…

«Сочувствую вашему горю», – услышала она последние слова Костина.