Она удивила меня, когда кивнула, изящно подняв руку к моему плечу. Смотрела на ткань, прикрывающую мою грудь, словно не знала, что с ней делать, словно ненавидела рубашку между нашими телами так же сильно, как и я. Её руки были украшены сверкающими золотыми кольцами, мои руны пульсировали сквозь белизну рубашки, когда обнял её за талию свободной рукой. Я поднял наши соединенные руки до уровня ее плеч, протянул их и многозначительно посмотрел на нее сверху вниз, ожидая, когда закончится песня. Когда это произошло, Марго глубоко вздохнула, готовясь к чему-то, что, вероятно, было максимально близко к пению в таком людном месте.

Началась следующая песня, и Марго последовала моему примеру, когда я направлял ее движения. Движения были плавными и элегантными, воплощением отточенной красоты. Там, где другие просто выполняли движения, Марго широко улыбалась, её радость от танцев на танцполе была очевидна в каждом движении и линии тела, когда резко вращал её и быстро притягивал обратно. Я наклонил её низко, проведя рукой от подбородка вниз по шее, через центр груди и к животу, поднимая обратно на ноги.

Её глаза сияли, как угольки пламени, пылающие в этом захватывающем дух лице, которое совершенно не имело права быть таким чертовски совершенным. Губы приоткрылись, обнажив крошечную щель между двумя передними зубами, язык высунулся, чтобы мучить меня, когда смеялась. Она была в блаженном неведении о собравшейся публике, о тех, кто стоял на периферии танцпола и смотрел на неё жадными взглядами, видя в ней нечто, чем нужно обладать, сокровище, которое нужно запереть в хранилище, в то время как видел лишь женщину, которой суждено было летать.

Её кожа пульсировала светом, сияя изнутри, словно переливающиеся чешуйки, нарисованные на коже во время кормления. Чувственность танца и те, кто наблюдал за ней с похотью и жадностью, сплетались в один запутанный узел греха, предлагая ей пищу, которую она бы не приняла добровольно. И всё же она не переставала танцевать, и я не мог заставить себя произнести предупреждение. Сказать ей, что риск принять ещё больше магии в свой организм — это ещё одно кровопускание, ещё одно освобождение, от которого откажется. Я всё ещё слышал слабый шёпот её песни, который она не смела произнести вслух, словно он витал где-то под поверхностью, умоляя освободиться.

Страх ограничивал её, держал в клетке, которую она сама создала. Что бы я ни делал, не мог повернуть ключ.

Марго нужно было освободиться самой, выйти из этой клетки добровольно и принять всё, чем она была и чем могла бы стать. Если бы попытался вырвать её из того маленького убежища, которое она создала, я был бы ничем не лучше тех, кто издевался над ней в прошлом.

Поэтому снова закружил её, кружил и наблюдал, как радость озаряет черты её лица мягким светом, исходящим от неё, словно лунный свет, тоскуя по тому дню, когда она сможет быть такой свободной всё время.

Больше всего надеясь, что она позволит мне быть рядом с ней, когда это произойдёт.

29

МАРГО

На следующее утро проснулась, кровать рядом со мной была холодной и пустой, когда я перевернулась. Воспоминания о прошлой ночи были расплывчатыми, когда пыталась сесть, и майка, в которую переоделась перед сном, приятно охлаждала мою кожу. Обхватив себя руками за грудь, я откинула одеяло и пошла в ванную, ища, куда мог забрести Вельзевул. Возможно, мало что помнила, но знала, что он танцевал со мной, пока мы пили вино, смеялись и кружились, когда была слишком пьяна, чтобы сохранять грациозность.

Дверь в ванную была открыта, пространство пустое, когда я вошла. Мое лицо было без макияжа, когда посмотрела на свое отражение, моя фарфоровая кожа сияла ярче, чем когда-либо помнила. Я знала, где-то в глубине души, что питалась во время танца, черпая энергию от окружающих. Это должно было вызвать у меня ощущение, что вот-вот лопну, напряжение от сдерживания избытка энергии внутри меня вызывало тошноту. Вместо этого не обнаружила ни малейшего признака болезни в своем теле, чувствуя себя скорее обновленной, чем обреченной.

Отвернувшись от зеркала, я отправилась на поиски Вельзевула, направляясь к двери, ведущей в коридор за спальней, которую мы объявили своей накануне вечером. Когда слишком устала, чтобы идти дальше, он проводил меня по лестнице, не позволяя мне поглаживать каждую роскошь, мимо которой мы проходили. Он предоставил мне уединение, чтобы могла переодеться, вмешиваясь только тогда, когда я сутулилась, и помог мне почистить зубы и смыть макияж, чтобы утром не выглядела ужасно. Сегодня очень ценила это, но в тот момент мне показалось, что могла бы назвать его властным тираном.