— Где её видели в последний раз?

Габриэль выступает в поле зрения со скрещенными руками. Его лицо бледно, напряжено.

— Она принесла Вам ужин. Затем удалилась. Это было несколько часов назад.

Я уже двигаюсь, чтобы выйти из кареты, но Габриэль преграждает мне путь.

— Вы знали, что с лесом и дорогой что-то не так. Насчёт лорда Сейнсбери…

— Сейчас не время, — предупреждаю я.

— Самое время, — он подходит ближе и вглядывается в мои глаза. В них пляшут огни. — Люди напуганы. Вам нужно говорить прямо. Что здесь, снаружи?

Я молчу.

Слишком легко представить, как его взгляд задерживается на её теле… на её рте, опухшем от похоти. Который мой, а не его.

Габриэль изучает меня, затем отступает.

Я выхожу из кареты полуодетый. Слева от нас — лишь безмолвная пустота. Справа ухает сова.

Раздражённый, я отталкиваю его.

— Время истерик прошло, лорд Габриэль.

Он хмурится на мои слова.

Снаружи кареты, где Уильямс снова разжигает костёр огромными поленьями, я опускаюсь на колени на землю и открываю сумку. Мужчины инстинктивно собираются.

— Что у Вас там, Ваша Светлость? — спрашивает Уильямс.

Разворачиваю на коленях кусок испачканного холста и достаю из него связку блестящего чёрного шнура. Ещё одну, и ещё. Всего десять, аккуратно связанных, каждый виток скользкий от смолы.

Уильямс наклоняет голову.

— Это… нить?

— Нет, — отвечаю я, уже отмеряя длину на бедре. — Это выживание.

Габриэль скрещивает руки, внимательно наблюдая.

— Это похоже на то, чем моя сестра затягивает корсет.

— Этим можно повесить человека. — протягиваю петлю к нему. — Попробуйте.

Габриэль колеблется, затем тянет — раз, другой. Шнур не растягивается и не гнётся. Затем я достаю из-за пазухи тонкий нож и бью им по шнуру.

Лезвие соскальзывает с металлическим шипением.

— Плетёный шёлк, закалённый смолой. Сердечник из конского волоса. Он выдержит Ваш вес, Ваш мешок или безумца, бьющегося в кровавой ярости.

Я завязываю один конец за латунное кольцо, пришитое к моему бедру.

— Вы будете в парах. Не разделяетесь, оставайтесь на привязи.

Дворецкий выступает вперёд, принимая свою связку, а камердинер начинает продевать свою. Исаак берёт свою медленной рукой и смотрит на деревья.

— Уже прошло несколько часов, они могли пасть жертвой ледяной ночи.

Я бросаю связку Уильямсу, который неловко ловит её и едва не роняет.

— Мы не можем думать как обречённые люди. Эта верёвка не порвётся, — продолжаю я. — Она не сгорит. И если что-то стащит вас с тропы, оно стащит и вашего напарника.

— Это не утешает, — бормочет Эверли.

— Нет, — соглашаюсь. — Но это необходимо.

Из второго мешочка я достаю кое-что ещё: пять клинков с лезвиями, сверкающими в свете костра.

Потому что они не из стали. Вернее, не полностью.

Каждый клинок окаймлён алмазом. Тонкий, но резкий край, заточенный для единственной цели.

Я поднимаю один.

— Это единственное, что разрежет эту верёвку.

Габриэль прищуривается.

— Не может быть.

Эти люди доверяют мне, но, к сожалению, просто многого не понимают. Я должен показать им. Я натягиваю отрезок шнура между двумя спицами кареты. Затем быстрым движением режу. Шнур рассекается с шёпотом, два конца сворачиваются.

Мужчины вздрагивают.

— Господи, — шепчет Уильямс. — Этим можно содрать с человека кожу.

Я убираю клинки в ножны и раскладываю их на открытой ткани между нами.

— Их только пять? — замечает Уильямс. Они все переглядываются.

— И нас шестеро, — заканчивает мистер Эверли.

Тишина.

Габриэль говорит то, о чём все думают.

— Кто-то остаётся без ножа.

Я киваю.

— Я.

Исаак хмурится.

— Но если что-то заберёт вас…

— Вы все знаете, что для того, чтобы удержать меня, потребуется больше, чем шёлк.

Они не спорят.

Я — обуза.

Риск.

Нечто может стать кем-то другим и прикончить их всех — но я отгоняю эти мысли.

— Если верёвка натянется, вы должны ее разрезать. Если ваш напарник больше не ваш напарник, вы должны разрезать. — я закрепляю верёвку на себе. — Если вы все исчезнете, я последую за верёвкой и вернусь к каретам.

При представлении их гибели мужчины заметно бледнеют. Одному за другим я вручаю оружие, мужчины берут его. Исаак, кучер, Питер, лакей, мистер Эверли, дворецкий, Уильямс, мой камердинер. И наконец, Габриэль — я никогда не забуду его роль: глава сыскной полиции Боу-стрит.

Как только лес останется позади и наш союз закончится, он будет охотиться на меня.

— Если мы потеряем верёвку, — говорю я, — мы потеряем друг друга. Клинки прочны. Они никак не сломаются. Используйте их, если придётся.

Руки смыкаются вокруг клинков, каждый вглядывается в тёмные деревья впереди. Ветер завывает, свирепея с приближением бури.

Габриэль говорит, не поворачиваясь: