Послеполуденное время пролетает незаметно, наконец наступает ночь. Дориан приказывает поставить кареты плотным кругом — он лично следит за каждой деталью. Верёвки натянуты между деревьями, как паутина, Дориан вешает колокольчик на самый конец.

— Если что-то пошевелится, мы узнаем раньше, чем черви.

Внутри кареты на каждом сиденье устраивают временную постель: одну для Дориана, одну для меня. Мы лежим друг напротив друга, освещённые единственным масляным фонарём, свисающим сверху.

Мы ненадолго остаёмся одни, затем раздаётся стук в дверцу кареты. Нора пришла с подносом холодного сыра, хлебов, вяленого мяса, двух мисок горячего рагу и чашек с дымящимся чаем. В открытую дверь я вижу остальных. Никто не готов спать снаружи — большинство ночует в своих каретах.

Кучер и камердинер жмутся друг к другу под толстой шерстью перед горящим костром, защищённым щитами, за ними следят мужчины, которые не смеются. Их рты быстро шевелятся в шёпотной беседе — им доверена обязанность наблюдения.

Я благодарна за их храбрость.

Нора опускает средний столик и ставит еду между нами, чтобы мы могли разделить трапезу. Странно, но в этом лесу, откуда не выбираются мужчины, я чувствую себя в большей безопасности, осознавая, что Дориан рядом. Его чудовищность — больше ни для кого не секрет.

Я пью чай, откусываю солёный рассыпчатый сыр, тающий на языке, отрываю огромные куски хлеба и по телу разливается восхитительное тепло. Я жую вяленое мясо, пью тёплый суп, с каждым глотком расслабляясь всё больше.

Этот вечер странно… приятен.

Я гадаю, схожу ли с ума или учусь наслаждаться обществом своего мужа.

При этой мысли я внезапно улыбаюсь. Поднимаю глаза, чувствуя на себе его взгляд. В голове всплывает ужасное:Дориан гораздо более нечестив, чем то, что обитает в этом лесу.

ДОРИАН

Усталость валит меня с ног. Утомлённый, я ослабляю бдительность. Моя голова падает на мягкую подушку, глаза полузакрыты, погружаюсь в дрёму. Мой сон без сновидений — чернеющая вечность, пока не раздаётся звук и резкий женский вдох. Моё тело замирает.

Оно узнаёт её прежде, чем мой разум.

Зверь овладел мной .

Моё сердце замедляется… затем бьётся быстрее.

Кэтрин .

Я открываю глаза.

Она пересела на пол: колени прижаты к подушкам между моими ногами, лунный свет подчеркивает бронзовую кожу. Её сорочка облегает кожу.

Искушающая лисица.

Её пальцы призрачно скользят по шерсти у меня на коленях, пока та не сминается.

Я не в силах остановить её.

Мои губы шепчут «Кэтрин», но я не могу попросить жену прерваться — не хочу врать о том, что мне не хочется насладиться ею. Не тогда, когда её щека касается внутренней стороны моего бедра, и не в момент, когда жар собирается внутри меня, в моём члене, который уже затвердел.

Я сжимаю губы, гадая, не во сне ли еще нахожусь.

— Я не боюсь того, кто ты, — шепчет она. — Больше нет.

Её дыхание пышет сквозь ткань и в набухшую плоть моего члена.

— Мне хочется знать, что ты чувствуешь, когда теряешь рассудок… насколько ты звериный… когда ты внутри… меня.

Она стаскивает бриджи обеими руками и из меня вырывается рык.

— Кэтрин, — быстро выдыхаю я, — ты в порядке?

Она отбрасывает одеяло и, обхватив меня рукой, обнажает мой член. Её поцелуй у основания заставляет меня стиснуть зубы. Он нежен и полон тоски по мне. Её губы скользят выше. Она не берёт меня в рот, только замирает над ним и её тепло струится по всей его длине.

Я дёргаюсь в её руках, когда кровь пульсирует в налившейся плоти.

— Тебе больно, когда ты меняешься?

У меня пересыхает во рту. Кивок.

— Хорошо, — шепчет она и мои яйца сжимаются.

Её губы касаются головки, а рот горяч, влажен. Она пробует… дразнит восхитительными кругами по кончику.

Стону её имя вслух.

—Кэтрин…

Моя рука запускается в её волосы, когда она обхватывает губами головку и посасывает. Я вспоминаю, что она герцогиня, а не куртизанка из заведения мадам Бэлл.

Язык проводит по кончику.

Божьи яйца, её рот — это рай.

Она должна прекратить, но я не хочу останавливаться. Хочется кончить внутрь неё и позволить ей вкусить меня. Рык, который вырывается на этот раз, нечеловеческий.

— Принцесса…

Кэтрин слышит и останавливается.

Отчаяние приходит, когда тепло покидает мой член и ледяной воздух начинает трепетно поглаживать его основание.

— Подожди, проклятая потаскуха… подожди…

Девушка нависает сверху — корсет распахнут до обнажённого живота, грудь тяжела, соски тверды.

Во мне не осталось борьбы.

Я хочу её.

Мои губы припадают к основанию её горла, крепко сжимаю волосы и притягиваю к себе. Она прижимается к моей коже вплотную, а женские ноги скользят ближе. Подавшись вперёд, мои губы пожирают твёрдый камешек. Я сосу, покусываю, пока она не морщится.

— Ваша Светлость…

Как она называет меня…

Это творит со мной звериные вещи.

Подлые, порочные вещи.

— Если ты хочешь, чтобы я овладел тобой, знай: ты искушаешь смерть.