Мой хмурый взгляд становится тяжелее.

— Я тебе не верю.

— То, во что ты веришь, не имеет веса по сравнению с тем, что есть на самом деле.

Мои пальцы зудят от желания сжать его воротник. Как-то я спокойно отношусь к высокопарным речам моего сэнсэя, но попытки Куросаки изъясняться стихами заставляют мою кровь стыть.

— Если я узнаю, что ты имеешь к этому хоть какое-то отношение, клянусь, я…

— У тебя нет власти мне угрожать. Еще нет. — Он едва заметно щелкает пальцами, как будто я не стою того, чтобы он поднял руку полностью.

Тут же его люди хватают меня за руки и плечи и оттаскивают назад.

Тот, кого я ударил по голове, грубо обращается к Куросаки. Я не могу разобрать слов, но тон не оставляет сомнений. Он хочет мести.

Мой биологический отец задумчиво смотрит на меня, а затем кивает.

Я не готов к кулаку, который влетает мне в живот. Быстро. Внезапно. Боль сотрясает мои кости, и я сгибаюсь пополам, хватая ртом воздух. Следующий удар появляется из ниоткуда и целится мне в лицо. Очки слетают. Я слышу, как стекло громко трескается. Или, может, это моя челюсть хрустнула от третьего удара.

В этот раз дыхание выбивает из меня полностью, и я рухнул на пол.

Удары не прекращаются.

Лейтенанты Куросаки пинают меня, пока я лежу. Боль взрывается в голове и отскакивает от стенок черепа. Я закрываю голову руками, чтобы защититься, как учил Сэнсэй, и смотрю сквозь хаос блестящих черных туфель на стол.

Моему отцу нет дела до звуков моего избиения: он берет свой чай и документы и продолжает читать.

 

Глава третья

 

ДЖЕЙ

 

Келли — милая девушка. Я была там, когда медсестры привезли её в палату пробуждения, и была там, когда она открыла глаза после того, как отошел наркоз.

У неё ярко-карие глаза. Ну, по крайней мере, в большинстве случаев.

Сейчас они пятнистого желто-зеленого цвета из-за синяков.

— Готово. — Я впихиваю телефон обратно в руки Келли.

Она моргает, длинные ресницы порхают вверх-вниз. — Вот так просто?

— Вот так просто.

— Но как? — В её голосе всё еще звучит нотка благоговения. — Я была уверена, что эти фотографии невозможно восстановить. Каждый мастер по ремонту говорил, что это нереально.

— Ты сохранила их в облаке, — напоминаю я.

— Да, но оно тоже было удалено.

— В этом и вся суть интернета, — говорю я уклончиво. — Ничто не бывает похоронено навсегда.

Келли благодарно улыбается и листает ленту в телефоне. Я отворачиваюсь, чтобы дать ей уединение, и провожу пальцем по шишке на ключице.

— Это мой папа, — говорит Келли, вновь привлекая моё внимание.

Я смотрю на фотографию на экране: невысокий мужчина с седыми волосами, широкой улыбкой и такими же глазами, как у Келли. Старик поднял руки вверх и восторженно кому-то машет.

— Так он встречал маму каждый раз, когда она возвращалась из рейса. Она была пилотом. — Келли начинает плакать. Мне интересно, больно ли ей, когда слезы катятся по ушибленным скулам. — У них были лучшие отношения в мире.

Я слегка растягиваю губы в понимающей улыбке.

— Спасибо, что вернула мне частичку его, — говорит Келли. Затем она проводит пальцами под глазами, стирая слезу, и морщится.

Я была права. Синяки всё еще ноют.

— Откуда ты так много знаешь о компьютерах, будучи такой юной? — спрашивает Келли, осматривая меня.

— У меня много свободного времени.

Келли снова улыбается. Даже когда она плачет, она красива.

Я не могу не сравнивать нас. У Келли длинные, волнистые каштановые волосы, густые и блестящие, в то время как мои светлые — цвета пшеницы. Сухой пшеницы. Они никогда не блестят. Никогда не вьются. Просто висят безжизненными прядями.

У Келли также более женственная фигура. Даже в синяках и восстанавливаясь после перелома ребра, она умудряется сделать больничную сорочку похожей на вечерний наряд. Я младше её, но в этих мешковатых халатах выгляжу куда хуже.

— Что ж, я благодарна, что именно ты лежишь рядом. Я здесь всего пару дней, но когда тебя нет, становится так скучно.

— Всё не так уж плохо. — Я качаю головой и улыбаюсь.

— Если бы не ты, это место было бы просто ужасным, — Келли вздрагивает.

— Со временем учишься… создавать себе развлечения самостоятельно.

Она издает недоверчивый звук. — Я бы не хотела оставаться здесь взаперти. За этими четырьмя стенами есть целый мир.

Целый мир, да.

Должно быть, это здорово.

Нос у Келли покраснел, но она перестала плакать.

— Когда тебя выписывают и когда ты возвращаешься в школу?

— О, я не хожу в школу.

— Ты уже закончила? — Она оглядывает меня. — Ты выглядишь примерно как моя сестра, а она в старших классах.

Я качаю головой, надеясь, что разговор естественным образом сойдет на нет.