Зейн — идиот, если думает, что «только один» автограф удовлетворит такую толпу. В тот момент, когда люди видят, что мы идем навстречу девушке в белой рубашке, они бросаются вперед. Через пять секунд мы уже окружены. Начинаются крики, вспышки камер. Не все эти люди — фанаты. Некоторые — просто любопытные прохожие. Кто-то делает снимки, думая, что позже нас найдут. Кто-то просто хочет отвлечься от рутины.

 

Всё это заставляет меня скрипеть зубами от нетерпения. У нас нет на это времени. Однако я строчу подписи на книгах, футболках, сумках и чехлах для телефонов. К счастью, это не концерт, а офисное здание, так что никто не осмеливается предложить нам расписаться на бюстгальтерах — то, что мне доводилось делать не раз.

 

— Назад! Отступите!

 

Появляется охрана, чтобы дать нам дорогу. Датч, Зейн и я прорываемся через узкий проход, созданный охранниками, и втискиваемся в пустой лифт. Зейн стирает след от помады на пиджаке, его губы кривятся от отвращения:

— Это из-за обручального кольца? Почему девушки стали еще более бешеными, чем раньше?

— Может, наша музыка теперь честнее, чем была, — задумчиво говорит Датч.

— Может, мы просто достигли точки ускорения, — предполагаю я. — Мы играем годами. Тяжелый труд накапливается.

— Да уж… чувствую себя побитым, — Зейн бросает попытки оттереть помаду и снимает пиджак. На мой вопросительный взгляд он объясняет: — Не хочу, чтобы жена увидела это онлайн и подумала, что мне нужна кто-то, кроме нее, — он демонстрирует кольцо. — Берегу себя для брака.

 

Я закатываю глаза. Датч ухмыляется.

 

Мы выходим из лифта в чистый, оживленный офис. Окна от пола до потолка открывают потрясающий вид на центр города. Небоскребы тянутся к чистому голубому небу, протыкая небеса.

 

— Я могу вам помочь? — спрашивает секретарша, вскакивая с места.

Датч проходит мимо, едва взглянув на нее. Зейн делает то же самое. Я иду следом.

— Вы хоть знаете, куда идете? — бормочу я. Маме принадлежит весь этот ряд зданий. Насколько я знаю, никто из них здесь раньше не был — и даже не видел половины основанных ею компаний.

 

Зейн кивает на дверь в конце коридора:

— Мы ищем этого парня.

 

Я вглядываюсь в табличку:

 

Роберт Забанеро.

 

Датч распахивает дверь, и она ударяется о стену. Невысокий лысеющий мужчина за столом из красного дерева ахает.

— Мистер Забанеро, — Зейн самоуверенно делает шаг вперед. — Мы наконец-то встретились лично. — Он указывает на него. — Кто вы такой? Какого черта вы делаете в моем офисе?

— Мы — сыновья Жаклин Кросс, — спокойно говорю я.

Глаза Забанеро сужаются в узнавании:

— Это вы звонили без остановки?

— А вы — тот, кто водил нас за нос, — Зейн делает шаг вперед, его ноздри раздуваются. — Попробуйте поизбегать нас в реальности.

— Не думаю, что он осмелится, — угрожающе произносит Датч. — Не после того, как мы проделали такой путь.

 

Забанеро хмурится:

— Вы зря потратили поездку, джентльмены. Как я и мой помощник говорили вам по телефону, Жаклин входит в совет директоров, но не управляет операциями. И она не отчитывается передо мной. Я не знаю, где она.

 

Датч делает шаг вперед, скрестив руки на груди:

— Мы проверили каждую из маминых компаний. Каждый генеральный директор указывал на то, что перед своим исчезновением она работала именно с вами.

— Это… «близко» — неправильный термин, — Забанеро кашляет. — Ваша мама — частный инвестор.

— Она была чем-то большим. Ее команда сказала, что она часто бывала в этом офисе, лично контролируя проект.

— Что за проект? — требую я.

— Я не могу юридически разглашать это…

Зейн хлопает ладонями по столу:

— Назови нам чертов проект, или мы не уйдем. Черт возьми, мы не оставим тебя в покое до конца твоей жизни.

 

Забанеро тяжело сглатывает. Он смотрит на меня, на Датча, на Зейна.

— Если у меня будут неприятности…

Датч рычит:

— Никто не узнает. Просто выкладывай.

— Мы работали над продвинутым ИИ.

— ИИ? — я отступаю.

— Но он стал неконтролируемым, поэтому мы его отключили.

— В смысле, неконтролируемым? — выдавливает Зейн. — Как в научно-фантастических фильмах, где роботы захватывают мир?

— Проблема была не в самом ИИ. Он делал то, для чего мы его запрограммировали. Он самообучался и мог за секунду перемалывать огромные объемы данных. Это было чрезвычайно мощно.

— Тогда зачем отключать? — спрашивает Датч.

— Потому что он стал самоосознанным. Его не устраивали данные, которыми мы его кормили. Он хотел большего и не всегда спрашивал разрешения, прежде чем начинал рыться в личной информации.

 

Зейна передергивает:

— Хотите сказать, робот обрел разум?