Сэм сидел молча и больше ничего не говорил. Назавтра ему предстояла работа в саду Бинго, и он думал, что, может, выпадет случай перемолвиться словом с Бинго, на которого он перенёс благоговение своего батьки перед старым Бильбо. Стоял апрель, и небо было высокое и ясное после долгих дождей. Солнце ушло, и прохладное бледное небо медленно гасло. Он пошёл домой через Хоббитон и вверх по холму, тихонько и задумчиво насвистывая.

Примерно в то же время Гэндальф тихо проскальзывал в полуоткрытую парадную дверь Бэг-Энда.

Наутро после завтрака двое, Гэндальф и Бинго, сидели у открытого окна. Яркий огонь горел в очаге, но солнце пригревало, и ветер был южный: всё выглядело свежим, и новая зелень Весны мерцала в полях и на кончиках пальцев деревьев. Гэндальф думал о весне почти восьмидесятилетней давности, когда Бильбо выбежал из Бэг-Энда без носового платка. Волосы Гэндальфа были, пожалуй, белее, чем тогда, а борода и брови, пожалуй, длиннее, и лицо мудрее; но глаза его были не менее ярки и могучи, и он курил и пускал кольца дыма с той же силой и наслаждением, что и всегда. Сейчас он курил в молчании, ибо они говорили о Бильбо (как часто бывало) и о [прочем >] Некроманте и Кольце.

— Всё это весьма тревожно, а на деле и ужасно, — сказал Бинго. Гэндальф хмыкнул: звук этот, по-видимому, означал «я вполне согласен, но замечание твоё не очень-то помогает». Снова настало молчание. Из сада донёсся звук первой стрижки лужайки, что давал ей Сэм Скромби.

— Давно ли ты знаешь всё это? — спросил наконец Бинго. — И говорил ли ты Бильбо?

— Многое я угадал сразу, — ответил Гэндальф медленно…

Тут мой отец вернулся к тексту, приведённому на с. 76 и далее, к «предисловию», как он его называл (см. с. 224), которое я разобрал на с. 86–87 и в котором, конечно, наличествовала история о том, что Угощение давал Бинго: разговор с Гэндальфом происходил за несколько недель до него, и это и впрямь была собственная мысль Гэндальфа. Но мой отец следовал частям старого текста близко, расширяя его при этом некоторыми весьма важными путями.

В ответе Гэндальфа на вопрос Бинго (первоначальный текст, с. 77) он говорит:

— Я угадал многое, но сперва говорил мало. Я думал, что с Бильбо всё ладно и что он в достаточной безопасности, ибо такого рода власть была над ним бессильна. Так я думал, и в каком-то смысле был прав, но не вполне прав. Я приглядывал за ним, конечно, но, быть может, недостаточно тщательно. Я не знал тогда, которое из многих Колец это было. Знай я — мог бы поступить иначе, а может, и нет. Но теперь я знаю. — Голос его упал до шёпота. — Ибо я ходил назад, в землю Некроманта, — дважды.[11]

— Я уверен, ты сделал всё, что мог, — сказал Бинго…

Гэндальф говорит о Бильбо несколько больше: «Я не очень тревожился о Бильбо — его обучение почти завершилось, и я больше не чувствовал себя за него в ответе. Он должен был следовать собственному разумению, когда определится». И он говорит о хоббитах Шира как о «порабощённых» (как в FR, с. 58), а не «становящихся Призраками».

Но с ответа Гэндальфа на слова Бинго «Я не совсем понимаю, какое отношение всё это имеет ко мне, Бильбо и Кольцу» мой отец совершенно отошёл от первоначального текста.

— По правде сказать, — ответил Гэндальф, — я полагаю, что он доныне, доныне, заметь, вовсе не замечал существования хоббитов — как и дракон Смауг. За что ты можешь быть благодарен. И не думаю, что даже теперь они ему особенно нужны: они были бы (пожалуй) послушными, но не больно-то полезными слугами. Но есть на свете такая вещь, как злоба и месть. Несчастные хоббиты порадовали бы его больше счастливых. Что же до того, какое это имеет отношение к тебе и Кольцу, — думаю, я могу это объяснить, отчасти по крайней мере. Я ещё не знаю всего вполне. Дай-ка мне Кольцо на минуту.

Бинго достал его из кармана штанов, где оно было пристёгнуто на цепочке, что шла вокруг него, как пояс. — Хорошо, — сказал Гэндальф. — Вижу, ты всегда держишь его при себе. Так и продолжай. — Бинго отстегнул его и подал Гэндальфу. Оно было тяжёлым, будто либо оно, либо Бинго каким-то странным образом не хотело, чтобы Гэндальф к нему прикасался. На вид оно было из чистого и плотного золота, толстое, приплюснутое и без шва.[12] Гэндальф поднял его.

— Видишь на нём какие-нибудь знаки? — сказал он. — Нет! — сказал Бинго. — Оно совсем гладкое и не кажет даже царапин или следов носки.

— Что ж, тогда смотри, — сказал Гэндальф, и, к изумлению и горю Бинго, чародей бросил его в самую середину раскалённого места в огне. Бинго вскрикнул и схватился было за кочергу, но Гэндальф удержал его. — Погоди! — сказал он повелительным тоном, метнув на Бинго быстрый взгляд из-под бровей.