Толки не утихли ни за девять, ни даже за девяносто девять дней. Второе и окончательное исчезновение господина Бильбо Бэггинса обсуждали в Хоббитоне и Приречье, да и по всему Ширу, год и один день, а помнили много дольше того. Оно сделалось историей у очага для юных хоббитов, и в конце концов (век спустя или около того) Полоумный Бэггинс, что, бывало, исчезал с хлопком и вспышкой и являлся вновь с мешками золота и самоцветов, стал любимым персонажем предания и жил долго после того, как все подлинные события были забыты.

Но тем временем трезвые взрослые мало-помалу утвердились во мнении, что Бильбо наконец (после долгих признаков надвигающегося) внезапно сошёл с ума и убежал в синюю даль, где неизбежно свалился в яму или пруд и пришёл к трагическому, но едва ли безвременному концу. Одним Бэггинсом стало меньше, и дело с концом.[1] Перед лицом свидетельств, что это исчезновение было приурочено и устроено самим Бильбо, Бинго в конце концов был избавлен от подозрений. Было также ясно, что уход Бильбо был ему горем — большим, чем кому-либо иному даже из ближайших друзей Бильбо. Но Гэндальфа сочли в итоге ответственным за подстрекательство и поощрение «бедного старого господина Бильбо» ради собственных тёмных и неведомых целей.

— Вот если бы только этот чародей оставил молодого Бинго в покое, может, он и угомонился бы и нажил толику хоббитского здравомыслия, — говорили они. И, по всей видимости, чародей-таки оставил Бинго в покое, и тот-таки угомонился, хотя прирост хоббитского здравомыслия был не столь заметен. И впрямь Бинго тотчас перенял дядюшкину славу чудака. Он отказался носить траур, а на следующий год дал угощение в честь 112-го дня рождения Бильбо, которое назвал Стопудовым угощением, — хотя приглашены были лишь немногие друзья, и они едва ли съели меж собою хоть пуд. Народ был несколько задет, но он держался обычая давать «угощение в день рождения Бильбо» год за годом, пока к этому не привыкли. Он говорил, что не считает Бильбо мёртвым. Когда же его спрашивали: «Где же он тогда?» — он пожимал плечами.[2] Жил он один, но много разъезжал с некоторыми из младших хоббитов, к которым Бильбо был привязан, и продолжал их «поощрять». Главными из них были Мериадок Брендибак (обыкновенно звавшийся Мерри), Фродо Тук и Одо Болджер.[3] Мерри был сыном Карадока Брендибака (кузена Бинго) и Иоланды Тук и тем самым кузеном Фродо, сына Фолко (чьей сестрой была Иоланда). Фродо, или Фродо Второй, был праправнуком Фродо Первого (иначе известного как Старый Тук) и наследником и довольно отчаянной надеждой Норы Туков, как звался этот клан. У Одо тоже была мать из Туков, и он приходился двум другим троюродным братом.[4] С ними Бинго и разъезжал (часто в неопрятной одежде) и исходил весь Шир. Он часто бывал в отлучке. Но он продолжал тратить деньги расточительно, и впрямь расточительнее, чем Бильбо. И их всё ещё, казалось, было вдоволь, так что чудачества его, естественно, спускали, насколько возможно. Со временем, правда, стали примечать, что и Бинго являет признаки доброй «сохранности»: внешне он удерживал облик крепкого, рослого и ладно сложённого хоббита, только-только вышедшего из «недорослей». «Иным всё везенье», — говорили они, разумея это завидное сочетание наличности и сохранности, но не придавали тому никакого особого значения, даже когда Бинго стал подходить к более степенному возрасту в 50 лет.

Сам Бинго, после первого потрясения утраты и перемены, скорее наслаждался тем, что сам себе хозяин и господин Бэггинс из Бэг-Энда. Какое-то время, и впрямь несколько лет, он был очень счастлив и не много думал о будущем. Он знал, конечно, если не знал никто другой, что деньги не безграничны и быстро тают. Деньги уходили в те дни на диво далеко, и многое можно было раздобыть и без них, но Бильбо за шестьдесят лет сделал большие набеги на своё наследство и нажитые сокровища и спустил по меньшей мере 500 золотых на то последнее Угощение.[5] Так что конец пришёл бы рано или поздно. Но Бинго не тревожился: глубоко внутри, хоть и подавленное, в нём всё ещё оставалось желание последовать за Бильбо или, во всяком случае, покинуть Шир и уйти в синюю даль или куда заведёт случай.

Однажды, думал он, он так и сделает. По мере того как он подходил к 50 — числу, что почему-то казалось ему значимым (или зловещим): во всяком случае, именно в этом возрасте приключение впервые настигло Бильбо, — он стал думать об этом серьёзнее. Он чувствовал беспокойство. Он, бывало, разглядывал карты и гадал, каково там, за их краями: хоббичьи карты, что делались в Шире, не простирались далеко на восток или запад от его границ. И он начал порой ощущать некое истончение, будто его растянули на множество дней, недель и месяцев, а сам он там как-то не вполне присутствует. Объяснить это Гэндальфу яснее он не мог, как ни старался. Гэндальф задумчиво кивал.

Гэндальф снова взял обыкновение наведываться к нему — тихо и тайно, и обыкновенно когда никого не было поблизости. Он выстукивал условный знак в окно или дверь, и его впускали: к его приходу обыкновенно было темно, и, пока он гостил, наружу не выходил. Уходил он снова, часто без предупреждения, либо ночью, либо ранним-ранним утром до восхода. Единственными, кто, кроме Бинго, знал об этих визитах, были Фродо и Мерри; хотя, без сомнения, народ в округе ловил взглядом, как он идёт по дороге или полями, и чесал в затылке, то ли пытаясь вспомнить, кто он, то ли гадая, что он затевает.