Что-то в его голосе заставило кое-кого из Туков насторожить уши. «Поистине ради трёх Целей. Прежде всего — чтобы сказать вам, что я безмерно вас всех люблю и что семьдесят один год — слишком краткий срок, чтобы прожить его среди столь превосходных и достойных восхищения хоббитов».

Грандиозный взрыв одобрения.

«Я и вполовину не знаю половины из вас так, как хотел бы, и меньше половины из вас люблю вполовину так, как вы того заслуживаете».

На сей раз кликов не было: это оказалось трудновато. Послышались редкие хлопки, но не все ещё успели это раскусить и понять, выходит ли в итоге комплимент.

«Во-вторых — чтобы отпраздновать мой день рождения и двадцатую годовщину моего возвращения». Кликов не было; раздался неловкий шорох.

«И напоследок — чтобы сделать Объявление». Это он произнёс так громко и внезапно, что все, кто мог, выпрямились. «С прискорбием объявляю, что — хотя, как я сказал, 71 год слишком краткий срок среди вас, — это КОНЕЦ. Я ухожу. Я ухожу после обеда. Прощайте!»

Он сошёл со стула. Сто сорок четыре ошеломлённых хоббита откинулись назад, лишившись дара речи. Мистер Праудфут убрал ноги со стола. Миссис Праудфут проглотила большую шоколадку и поперхнулась. Затем настало полное молчание на добрых сорок мгновений, пока вдруг всякий Бэггинс, Тук, Брендибак, Чабб, Грабб, Берроуз, Брейсгердл, Боффин и Праудфут не заговорил разом.

«Хоббит спятил. Всегда говорил. Дурной вкус на шутки. Норовит содрать шерсть с наших пальцев (хоббитская присказка). Портит хороший обед. Где мой носовой платок. Не стану теперь пить за его здоровье. Выпью за своё. Где та бутылка. Никак жениться собрался? Уж не на ком-то из здешних нынче вечером. Да кто бы за него пошёл? К чему „прощайте“? Куда тут идти? Что он оставляет?» И так далее. Наконец услышали, как старый Рори Брендибак[8] (изрядно наевшийся, но всё ещё довольно смышлёный) кричит: «Да где он вообще? Где Бильбо?»

Хозяина нигде не было и в помине.

На самом же деле Бильбо Бэггинс исчез тихо и незаметно посреди всех этих разговоров. Ещё держа речь, он уже теребил в кармане штанов маленькое кольцо.[9] Сходя со стула, он надел его — и в Хоббитоне его больше не видели.

Когда за гостями прибыли повозки, прощаться было не с кем. Повозки укатывали одна за другой, нагруженные сытыми, но странно неудовлетворёнными хоббитами. Пришли (по уговору) садовники и вывезли в тачках тех, что ненароком засиделись, заснув или утратив способность двигаться. Опустилась ночь и миновала. Взошло солнце. Хоббиты встали несколько позже. Утро шло своим чередом.

Этот текст я привёл полностью, поскольку, взятый вместе с первым, он даёт опорную точку при описании последующих, из которых даются лишь выдержки, но будет видно, что само Угощение — приготовления к нему, фейерверк, пиршество — уже достигло той формы, какую оно сохраняет в FR (с. 34–39), за вычетом немногих и совершенно второстепенных черт повествования (да кое-где в тоне). Это тем поразительнее, когда осознаёшь, что на этой стадии мой отец всё ещё имел весьма смутное представление о том, куда движется: это было начало без места назначения (но см. с. 42–43).

Некоторые изменения, внесённые в рукопись ближе к концу, в приведённый выше текст не включены. В речи Бильбо его слова «Во-вторых, чтобы отпраздновать мой день рождения и двадцатую годовщину моего возвращения» и замечание «Кликов не было; раздался неловкий шорох» были убраны, и взамен подставлен следующий расширенный отрывок:

Во-вторых, чтобы отпраздновать НАШИ дни рождения: мой и моего почтенного и доблестного отца. Неловкое и опасливое молчание. Я лишь половина того человека, каким был он: мне 72, ему 144. Ваше число избрано, чтобы воздать честь каждому из его почтенных лет. Это было поистине ужасно — сущая головоломка, и кое-кто почувствовал себя оскорблённым, как лишние дни, втиснутые в календарь.

Это изменение всем своим видом принадлежит вплотную к написанию рукописи: оно ясно выписано чернилами и кажется отличным от разных разрозненных карандашных каракулей. Но видимость обманчива. С чего бы Бильбо так поминать старого Бунго Бэггинса, уже многие годы лежащего в земле? Бунго был чистокровный Бэггинс, «основательный и уютный» (как он описан в «Хоббите»), и наверняка основательно скончался в своей постели в Бэг-Энде. Назвать его «доблестным» кажется странным, а Бильбо говорить «я лишь половина того человека, каким был он» и «ему 144» — довольно безвкусной причудой.