Все ждали приятного пиршества, хотя и побаивались послеобеденной речи хозяина. Он был склонен ввернуть кусочки того, что называл поэзией, и даже намекнуть, после стакана-другого, на нелепые приключения, которые, по его словам, приключились с ним давным-давно во время того смехотворного исчезновения. Пиршество вышло преприятное — поистине захватывающее развлечение. Закупка съестного по всему ширу на всю следующую неделю упала чуть ли не до нуля, но поскольку угощение мистера Бэггинса опустошило все лавки, погреба и склады на много миль вокруг, это было неважно. Затем настал черёд речи. Большинство собравшихся хоббитов пребывало теперь в благодушном расположении, и прежние их опасения позабылись. Они готовы были выслушать что угодно и приветствовать кликами каждую точку. Но к тому, чтобы их ошеломили, они готовы не были. А их ошеломили — полностью и неслыханно; у иных даже сделалось несварение.

— Дорогие мои, — начал мистер Бэггинс.

— Слушайте, слушайте! — отозвались они хором.

— Дорогие мои Бэггинсы, — продолжал он, встав теперь на стул, так что свет фонарей, озарявших огромный шатёр, заиграл на золотых пуговицах его расшитого жилета на виду у всех. — И дорогие мои Туки, и Граббы, и Чаббы, и Берроузы, и Боффины, и Праудфуты.[2]

— Праудфиты! — крикнул из задних рядов пожилой хоббит.

Фамилия его, конечно, была Праудфут, и носил он её по праву: ступни у него были громадные, на редкость мохнатые, и обе покоились на столе.

— А также дорогие мои Сэквилль-Бэггинсы, которых я наконец-то рад вновь приветствовать в Бэг-Энде, — продолжал Бильбо. — Сегодня мне исполняется семьдесят.

— Ура, ура, и долгих лет! — закричали они.

Вот такое им было по нраву: коротко, понятно, бесспорно.

— Надеюсь, вы все веселитесь не меньше моего. Оглушительные клики, возгласы — да (и — нет), звуки труб и свистулек. Среди гостей было великое множество хоббитят, ибо хоббиты снисходительны к своим детям, особенно если выпадает случай лишний раз поесть. Хлопнули сотни музыкальных хлопушек. На большинстве значилось — Сделано в Дейле. Что это означало, знали лишь Бильбо да немногие из его племянников-Туков, но хлопушки были на диво чудесные. — Я созвал вас всех вместе, — продолжал Бильбо, когда стих последний клик, и что-то в его голосе заставило кое-кого из Туков насторожить уши, — прежде всего затем, чтобы сказать вам, что я безмерно вас люблю и что семьдесят лет — слишком краткий срок, чтобы прожить его среди столь превосходных и очаровательных хоббитов. — — Слушайте, слушайте! — — Я и вполовину не знаю половины из вас так, как хотел бы, и меньше половины из вас люблю вполовину так, как вы того заслуживаете. Кликов не было, лишь несколько хлопков — большинство пыталось это раскусить. — Во-вторых, чтобы отпраздновать мой день рождения и двадцатый год моего возвращения — неловкий шорох. — И напоследок — чтобы сделать Объявление. Это он произнёс очень громко, и все, кто мог, выпрямились. — Прощайте! После обеда я ухожу. А ещё я женюсь.

Он сел. Молчание было сущим остолбенением. Нарушил его лишь мистер Праудфут, опрокинувший стол; миссис Праудфут поперхнулась посреди глотка.

Вот и всё. Это лишь к тому, чтобы пояснить, что Бильбо Бэггинс женился и имел много детей, ибо я собираюсь рассказать вам историю об одном из его потомков, и, прочти вы его воспоминания лишь до поры визита Балина — по меньшей мере за десять лет до этого дня рождения, — вы были бы озадачены.[3]