— Это значит, что пора ужинать, — сказал Гэндальф. Удачное замечание, ибо боль и тревога растаяли как по волшебству. Теперь нам и впрямь надобно поторопиться, ибо всё это не так важно, как казалось. Был ужин для всех гостей. Но был и особый званый обед в большом шатре с деревом. На тот обед приглашения ограничили двенадцатью дюжинами, или одним гроссом (помимо Гэндальфа и хозяина), и составляли его все главные хоббиты со старшими детьми, кому Бильбо приходился роднёй, или с кем был как-то связан, или кто хоть когда-нибудь хорошо с ним обошёлся, или к кому он питал особую приязнь. Приглашены были чуть ли не все живущие Бэггинсы; изрядно Туков (родня с материнской стороны); немало Граббов (свойственники его деда), дюжины Брендибаков (свойственники его бабки), и разные Чаббы, Берроузы, Боффины и Праудфуты — иные из которых вовсе не состояли с Бильбо в родстве в пределах памяти местных летописцев; иные жили прямо-таки на другом краю Шира, но все они, разумеется, были хоббиты. Не обошли даже Сэквилль-Бэггинсов, его двоюродную родню с отцовской стороны. Между ними и мистером Бэггинсом, как вы, верно, помните, была некоторая холодность, тянувшаяся лет двадцать. Но приглашение, выписанное целиком золотом, было до того великолепно, что отказаться они сочли невозможным. К тому же их родич уже немало лет знал толк в снеди, и столы его пользовались высокой славой даже в те времена и в той стране, когда еда ещё была всем, чем ей надлежит быть, и водилась в изобилии, чтобы всякий народ мог упражняться как в разборчивости, так и в насыщении.

Все 144 особых гостя ждали приятного пиршества, хотя и побаивались послеобеденной речи хозяина. Он был склонен ввернуть кусочки того, что называл «поэзией», и порой, после стакана-другого, намекнуть на нелепые приключения, которые, по его словам, приключились с ним давным-давно — во время того смехотворного исчезновения. Ни один из 144 не был разочарован: пиршество вышло преприятное, поистине захватывающее развлечение — обильное, разнообразное и долгое. Закупка съестного по всей округе на всю следующую неделю упала чуть ли не до нуля, но поскольку угощение мистера Бэггинса истощило бо́льшую часть лавок, погребов и складов на много миль вокруг, это было не очень важно.

После пиршества (более или менее) настал черёд Речи. Большинство собравшихся хоббитов пребывало теперь в благодушном расположении — на той сладостной стадии, которую они называли «заполнением уголков» (глоточками любимых напитков и кусочками любимых лакомств): прежние их опасения позабылись. Они готовы были выслушать что угодно и приветствовать кликами каждую точку. Но к тому, чтобы их ошеломили, они готовы не были. И всё же ошеломлены они, несомненно, были: поистине совершенно сражены; у иных даже сделалось несварение.

— Дорогие мои, — начал мистер Бэггинс, поднимаясь со своего места.

— Слушайте, слушайте, слушайте! — отозвались они хором и, похоже, не спешили последовать собственному совету. Тем временем Бильбо покинул своё место, подошёл и встал на стул под освещённым деревом. Свет фонарей упал на его сияющее лицо; золотые пуговицы блестели на его расшитом цветами жилете. Все могли его видеть. Одна рука была у него в кармане. Другую он поднял.

— Дорогие мои Бэггинсы! — начал он снова. — И дорогие мои Туки, и Брендибаки, и Граббы, и Чаббы, и Берроузы, и Брейсгердлы, и Боффины, и Праудфуты.

— Праудфиты! — крикнул из задних рядов пожилой хоббит. Фамилия его, конечно, была Праудфут, и носил он её по праву: ступни у него были громадные, на редкость мохнатые, и обе покоились на столе.

«А также добрые мои Сэквилль-Бэггинсы, которых я наконец-то рад вновь приветствовать в Бэг-Энде. Сегодня мне исполняется семьдесят один!»

«Ура, ура! Долгих лет!» — закричали они и радостно забарабанили по столам. Бильбо держался превосходно. Вот такое им было по нраву: коротко, понятно, бесспорно.

«Надеюсь, вы все веселитесь не меньше моего». Оглушительные клики. Возгласы «да» (и «нет»). Звуки рожков и труб, дудок и флейт и прочих музыкальных снарядов. Среди гостей было много хоббитят, ибо хоббиты снисходительны к своим детям в том, чтобы засиживаться допоздна, — особенно если выпадает случай задаром лишний раз их накормить (растить хоббитят требовало уймы провизии). Хлопнули сотни музыкальных хлопушек. На большинстве где-нибудь, внутри или снаружи, стояла метка «Дейл». Что это означало, знали лишь Бильбо да немногие из его близких друзей (ну и вы, конечно), но хлопушки были на диво чудесные. Внутри были инструменты — маленькие, но безупречной работы и чарующего звучания. И впрямь, в одном углу кое-кто из младших Туков и Брендибаков, решив, что Бильбо закончил речь (сказав всё, что нужно), составил теперь самодеятельный оркестр и грянул весёлый плясовой напев. Юный Просперо Брендибак[7] и Мелба Тук взобрались на стол и пустились отплясывать флип-флэп — премиленько, хоть и довольно резво. Но Бильбо ещё не закончил.

Выхватив рожок у одного из детей, он издал три очень громкие ноты. Шум стих. «Я не задержу вас надолго», — воскликнул он. Снова грянули клики. «НО я созвал вас всех вместе ради Цели».