— Нравится? — повторил Мидас. Сначала он не понял вопроса. Элоуэн нравилось заплетать ему волосы. Мидасу нравилось смотреть, как играют его дети. Но он никогда не думал о пламени внутри себя как о чём-то ином, кроме как о… существующем. Истине. Части себя. Мидас подумал ещё немного, прежде чем повернуть золотые глаза к сыну. — Мне оно не нравилось, когда я был один. Огонь внутри меня когда-то означал гнев, разрушение, боль. Он хранил воспоминания, которые было бы милосердием забыть. Но теперь… теперь мой огонь — это защита. Это моё наследие. Это моя семья. Так что нет, сын мой, он мне не нравится, я его уважаю, потому что он дал мне самое священное, что я когда-либо знал.

Кален какое-то время молчал. Он теснее прижался к боку отца, и хвост Мидаса обвился вокруг сына.

— Мама говорит, раньше были другие драконы, но они давно исчезли, и поэтому ты говоришь об одиночестве. Она говорит, ты очень по ним скучаешь.

Мидас не вздрогнул, хотя слова ударили по нему сильно.

— Это правда. До того как родились ты и твой брат, я был последним драконом. Но когда-то у меня были мать, отец и много братьев и сестёр.

— Почему они оставили тебя одного?

Мидас замер на неловкое мгновение.

— Они не оставляли. Их забрали люди. То, что они сделали с тобой, было лишь началом того, что они сделали с драконами. Они считают нас чудовищами.

— Ты ненавидишь людей?

Мидас отвернулся от солнечного света, и тени его рогов легли на лицо Калена.

— Да.

— Но мама человек. И я ведь тоже наполовину человек? Ты нас тоже ненавидишь? — его глаза заблестели от незнакомых чувств, захлестнувших юное сердце.

Мидас притянул Калена ближе, чтобы обнять.

— Я никогда не смог бы ненавидеть тебя, или твою мать, или Аурика. Это правда, твоя мать человек, и это делает тебя тоже частью человека. Но твоя мать — доказательство того, какими люди могли бы быть, если бы только захотели. Она вырастит в вас всё лучшее от человечности, а я воспитаю вас со всей мощью драконов.

Губы Калена продолжали дрожать, и Мидас наклонился, чтобы прижаться лбом к макушке Калена.

— Ты не меньше для меня из-за того, что ты часть человека, так же как ты не меньший дракон из-за того, что люди забрали один из твоих рогов. Ты не сломан, ты мой.

Кален наконец свернулся в объятиях отца, и Мидас обвил их обоих крыльями. Он какое-то время сидел с сыном, глядя на обрубок там, где рог был срезан с его тела.

Это было суровым напоминанием об одном из его величайших провалов — видеть, что они оставили на его сыне такой жестокий и неизгладимый след.

Если бы я только был сильнее. Если бы я только был быстрее.

Мидас фыркнул, и дым вырвался из его человеческих ноздрей. Затем он отстранился, чтобы заговорить с сыном:

— Кален, хочешь сегодня научиться пользоваться своим огнём?

Тот оживился в неверии. Мидас всегда говорил им, что они ещё слишком малы и хрупки, чтобы учиться, но он больше не мог скрывать их инстинкты, зная, что однажды это может защитить их, если люди снова придут за ними.

— Правда? — спросил Кален.

— Пойдём за твоим братом, — кивнул Мидас.

С более тёплыми днями и более ясным небом не было условий лучше, чтобы научить сыновей их истинной природе. Мидас стоял в своём громадном драконьем облике на гребне возле озера, где впервые встретил Элоуэн, и какое-то время смотрел на мальчиков новым взглядом.

Когда деревня исчезла, опасности больше не было.

Аурик и Кален стали более худощавыми и высокими в своих человеческих обликах. Они всё ещё были маленькими мальчиками, но быстро сбрасывали последнюю мягкость раннего детства. Их рога стали длиннее и толще. Одна пара целая, другая неровная и острая, но ничем не меньше. Целая, по-своему.

Мидас однажды ткнулся в Элоуэн, ожидая разрешения от Матриарха их юной стаи. Она кивнула с мягкой улыбкой и села на камень, на котором столько раз отдыхала прежде. Они оба знали, что их мальчики готовы, и потому Мидас вышел на поляну с сыновьями по бокам.

Драконий облик Мидаса был исполинским и царственным, крылья накрывали прогалину, как грозовые тучи. В сравнении с ним мальчики всё ещё были маленькими и нескладными в своих драконьих обликах. Они редко принимали эту форму, в основном для сна или игры, но никогда для учёбы.

Но они смотрели на отца с благоговением в глазах, готовые и жаждущие всего, чему он научит их. Мидас опустил голову и заговорил на драконьем языке, глубокая дрожь в его горле сплеталась в слова, которые могли понять только они трое:

— Вы несёте мой огонь с рождения. Пришло время научиться им пользоваться.

Мальчики кивнули. Мидас первым повернулся к Аурику.

— Попробуй, — велел он.

Он не дал никаких указаний, потому что хотел, чтобы они научились этому через инстинкты, с которыми родились. Ребёнок закрыл глаза, сосредоточившись. Он долго вдыхал, и на выдохе из его рта вырвалась тонкая струя пламени — короткая, горячая, идеальная. Его глаза загорелись.

Мидас издал низкое, гордое рычание.

— Хорошо. Твой огонь изящен.