И оба они вместе, казалось, всегда бросали на Мидаса неуверенный взгляд, который каждый раз ломал его пополам, когда он ловил их за этим.

Они также, похоже, оба быстрее входили в свои драконьи облики, если такое вообще было возможно. Ответ на травму, желание расти, чтобы лучше защищать себя и друг друга.

Элоуэн замечала, как их тела неестественно нагреваются во сне, из-за чего сама она почти каждую ночь просыпалась в неприятном поту. Ещё было слабое сияние, которое иногда пульсировало у них в горлах, когда они расстраивались. Их глаза начали становиться более драконьими, а круглые зрачки сужались в вертикальные острые линии, когда они боролись друг с другом.

Мидас чувствовал, как шевелится их драконья кровь, как древние инстинкты всплывают слишком рано. Страх свернулся в злость, а боль заострилась в обвинение.

По ночам, когда в пещере становилось тихо и мальчики спали, переплетясь вокруг Элоуэн, Мидас лежал без сна у входа в логово, крылья плотно сложены, хвост обвит вокруг собственного тела, словно оковы.

Он помнил, как был таким же юным, как они, когда те же чувства терзали его сердце после падения драконов, превращаясь в огонь без наставления и понимания. Было время, когда он был в их возрасте и огонь в его горле ещё не познал жестокость, страдание и выживание.

Рядом не было никого, кто научил бы его, что делать с яростью. Никто не сказал ему, как её контролировать.

Мидас хотел быть лучше для своих сыновей. Хотел быть таким отцом, который сможет вести их с огнём, вместо того чтобы позволить ему служить лишь средством защиты, как случилось с ним.

Но теперь Кален и Аурик так боялись боли, что всё их представление о мире изменилось из-за одного случая, когда Мидас их подвёл.

Теперь его собственные дети смотрели на драконов сквозь ту же призму, через которую мир смотрел всегда: как на чудовищ, которых накажут за само существование.

И если мир забрал рог его сына, их невинность, их чувство безопасности, значит, несомненно, это была его вина за то, что он вообще привёл их в этот мир.

Однажды вечером, когда Элоуэн увела мальчиков глубже в пещеру, туда, где стояла купель, чтобы вымыть им руки и ноги в свежей воде, Мидас остался в главном зале. Он опустил массивное тело на каменный пол и склонил голову, прижавшись лбом к холодному камню, вдыхая запах своих величайших сокровищ: своей семьи.

Драконья сокровищница должна была быть местом гордости и свидетельством его выживания. Но в окружении золота, драгоценностей и артефактов, украденных у мира, который его ненавидел, Мидас чувствовал лишь пустоту без них.

Без них ничто не имело значения.

Он медленно, дрожа, выдохнул, и что-то горячее скользнуло по переносице его морды и плеснулось на камень.

Позже, когда мальчики вернулись, Элоуэн мягкими словами и уверенными руками провела их мимо него. Мидас смотрел, как они уходят, сопротивляясь инстинкту протянуться, притянуть их ближе хвостом и пообещать безопасность.

Но обещания ничего не значили, если страх оставался.

В ту ночь Элоуэн присоединилась к нему у входа в пещеру, когда мальчики спали, а звёзды стояли высоко.

Она села рядом с его огромной головой и прижалась лбом к его чешуе. Он слегка повернул голову, осторожно, чтобы не потревожить её, и положил морду ей на колени. Она держала его так, словно он был маленьким, как мальчики, а он льнул к её прикосновению, будто только оно и удерживало его в живых.

Девушка чувствовала горе в каждом его вдохе, но всё равно держала его.

— Мама? — внезапно спросил Кален однажды утром, пока мальчики помогали Элоуэн расчёсывать волосы. — Почему мы не можем подняться в небо с папой?

Аурик оживился при этих словах, в нём вспыхнуло то же любопытство.

Сердце Элоуэн сжалось. Она поцеловала волосы Калена, затем лоб Аурика, позволяя их теплу успокоить поднимающуюся боль в груди. Она могла солгать, и их нежные сердца приняли бы это, но скрывать это от них казалось неправильным, особенно когда ложь могла стоить им жизни.

Сначала она дала им самый простой ответ:

— Ну, думаю, ваш папа всё ещё считает, что ваши крылья слишком малы для полёта, — она вздохнула, решая сказать им и настоящую причину. — И потому что мир снаружи не добр к тем, кто отличается.

Аурик нахмурился.

— Но мы же просто семья, да? Я думал, это хорошо.

— Это хорошо, — прошептала она, гладя его по спине. — И вы идеальны, как и наша семья. Но не все видят так, как видим мы с вашим папой. Некоторые люди… боятся того, чего не понимают.

— Ты боишься нас? — спросил Кален маленьким голосом.

— О, никогда, — выдохнула она. — Я люблю вас сильнее, чем луна любит небо. Но другие люди вас не знают. Они увидели бы только вашу силу. Ваши когти. Ваши крылья. Они бы испугались.

Мальчики сидели в тишине, широко раскрыв золотые глаза.