К тому времени как она вернулась к каменным стенам своей деревни, стражники уже закрыли тяжёлые железные ворота. Но Элоуэн привыкла проскальзывать между прутьями, когда стражники увлекались разговором между собой.

Оказавшись снова внутри стен, она могла идти свободно, уже не боясь, что её поймают за пределами деревни после наступления темноты, хотя комендантский час быстро приближался. Элоуэн плотнее запахнула тонкую шаль вокруг плеч и направилась к коттеджу отца.

Он был маленьким, как и все остальные. Может, даже меньше, потому что передняя часть служила небольшой лавкой, когда горожанам требовалось средство от какой-нибудь раны или болезни. Она делила с отцом единственную спальню, спала на полу на матрасе, который сама сделала из изношенной одежды и перьев, собранных за годы своих вылазок в лес.

Когда она наконец толкнула обветшалую дверь и вошла в дом, отец сидел за маленьким столом у камина, вороша железным прутом тлеющие угли. Он не поднял глаз, когда она вошла, лишь издал грубый звук, признавая, что она вернулась.

— Нашла что-нибудь? — спросил он.

— Нет, отец, — сказала девушка.

Он хмыкнул.

— Бесполезная девчонка, — пробормотал он. Не с жестокостью, а с усталостью. Совет всегда требовал от её отца чего-то нового. Новое зелье, мазь или чай. Иногда они изматывали её отца работой до предела, и задачей Элоуэн было следить, чтобы запасы ингредиентов не истощались.

Иногда, правда, как сегодня, она возвращалась ни с чем, и отец тихо боялся, что именно в этот день у Совета кончится терпение к нему.

Элоуэн не вздрогнула от слов отца. Никогда не вздрагивала. Она просто поставила пустую сумку на пол у двери и подошла к маленькому тазу, чтобы вымыть руки. Холодная вода ломила кости и кусала кожу, поэтому она присоединилась к отцу у огня, чтобы высушить и согреть их.

В ту ночь они разделили ужин из чёрствого хлеба и разбавленной водой кашицы. Безвкусной. Трудно проглатываемой. Но это было всё, что у них имелось, и они с отцом прекрасно знали, что жаловаться нельзя.

Жалобы на подобные вещи были запрещены.

После того как она вымыла тарелку и миску, из которых они вместе ужинали, в том же тазу, где мыла руки, она забралась на свой плоский, неудобный матрас на полу и крепко закуталась в шаль, пытаясь удержать тепло.

Девушка лежала без сна у окна, глядя на серебряную луну и звёзды из мира, далёкого за пределами её собственного.

Однажды, — подумала она, ей хотелось бы быть ближе к звёздам.

Мысли начали возвращаться к козе и следам когтей, и она напряжённо размышляла, какой зверь мог нанести такую рану.

Она вспомнила тяжесть в воздухе, какой никогда прежде не ощущала, но быстро поправила себя. Разумеется, она просто всё выдумывает.

И всё же она не могла избавиться от чувства, что там, в лесу, за ней что-то наблюдало, а может, даже охотилось на неё.

Элоуэн закрыла глаза, забыла о козе и увидела во сне крылья, что уносят её высоко над облаками, чтобы коснуться звёзд.

ГЛАВА 3

Он почуял её прежде, чем увидел.

Она пахла не человечьей плотью, не совсем, по крайней мере. Её запах был немного другим. Люди всегда разили страхом, по̀том и едкой остротой металла, которому поклонялись, вонью, что липла к ним, словно гниль.

Но она пахла растолчёнными травами и влажной землёй, речным камышом, согретым солнечным светом. Было и ещё кое-что, скрытое глубоко под поверхностью её кожи, слабая сладость, похожая на сок деревьев, который его мать когда-то давала детёнышам как лакомство в холодные сезоны.

Это пробудило воспоминание, давно им похороненное: тепло гнезда, касание нежных когтей, переворачивающих яйца, тихий гул довольства, наполнявший пещеры до войны.

Он снова вдохнул, на этот раз медленнее, и нашёл ещё нечто, вплетённое в слои её запаха. Тонкую, дрожащую ноту: страх перед её собственным миром. Страх перед клетками, правилами и безмолвной жестокостью, что исходила от её деревни, словно яд.

Это сбивало его с толку, интриговало, злило. Она пахла двумя вещами, которые не могли сосуществовать: мягкостью и страданием.

Он уже скрывался, когда она появилась, свернувшись на каменистом выступе высоко над поляной, вне поля зрения. Его крылья были плотно прижаты к бокам, пока он сам вжимался в холодный камень, стараясь казаться меньше и незаметнее.

Он едва успел впиться когтями в козу, когда её запах наполнил его ноздри.

Человеческая женщина вошла на луг так, будто ходила этой тропой миллион раз. Деревья, казалось, расступались перед ней. Тишина, казалось, приветствовала её.

Он сощурил глаза с недоверием, готовый ударить в любой миг.